(Сегодня критерий отбора поэтических переводов другой: берут старые, чтобы не платить за переиздание здравствующим переводчикам. Меня выручает разве что Эдгар По, которого переиздают — по невежеству — в переводах Брюсова, Бальмонта и моих. Потом я звоню в очередную редакцию и сообщаю, что одному из «символистов» заплатить все-таки придется.)
Когда мне было лет тридцать, заспорили мы с одним ровесником, достаточно по тем временам известным — и, соответственно, достаточно паскудным — поэтом. Он говорил мне о «трусливом бегстве в перевод», а я ему — о «постыдной политической проституции в поэзии». Хорошо помню свою тогдашнюю аргументацию:
— Если завтра, друг ты мой, мы обнаружим, что страна захвачена американцами и у каждой подворотни стоит темнокожий сержант, а я убежден, что так оно рано или поздно и случится, то тебе придется отречься ото всего, что ты написал, и начать писать нечто прямо противоположное. А я буду переводить тех же самых поэтов, те же самые стихи, даже листа в машинке не поменяю.
И оказалось, что я был кругом неправ! Ровесник мой, когда пришло «временное оккупационное правительство», благополучно и плавно спланировал из коммунистического в патриотический стан, где пребывает и поныне, а я принялся заниматься чем угодно, только не поэтическим переводом.
И вовсе не потому, что — с крушением или псевдокрушением тоталитарного строя — перестали у нас издавать переводную поэзию: и не вполне перестали, и переводил же я ее и в былые времена не столько на заказ, сколько «в стол». Стало неинтересно? Или появились возможности более интересные? Или надорвался я как поэт-переводчик за двадцать лет интенсивного, так сказать, творческого труда? Сам не знаю, хотя для меня это — пусть и в ретроспективе — чрезвычайно важно.
Потому что в молодые годы казалось мне, будто я первый (или в числе первых, в поколении первых; недавно мы с Евгением Витковским попытались разобраться в этой проблеме в рамках некоего двойного интервью, которое сами же и озаглавили «Поколение, состоящее из двух человек», но запутались, и разговор перешел на политику в духе «пикейных жилетов») обратился к поэтическому переводу не вынужденно, как… чтобы не тревожить подлинно великих теней, назову имена Арсения Тарковского, Давида Самойлова, Семена Липкина, того же Штейнберга, — но сознательно и добровольно. Разве что не ликующе — хотя, пожалуй, и ликующе тоже. Не испытывая ни ущербности, ни обделенности от того, что лишен иной возможности публичного самовыражения.
Разумеется, для того, чтобы именно это и именно так произошло, перевод должен был стать для меня (и для моих сверстников и друзей, потому что было нас как минимум двое) чем-то вроде религии. Или, вернее, служения. Хотя порой мы и бывали циничны, как истинные жрецы.
Одна из последних переводных книг, в которых мне довелось поучаствовать, — однотомник Ницше. Я переводил стихи и был редактором раздела поэтических переводов. Переводы моего сверстника и друга, одного из тех, с кем мы когда-то начинали, мною уже скрепя сердце одобренные, вызвали негодование издательского редактора.
— Я не могу это печатать! — возмущался он. — Это не перевод, это испорченный подстрочник!
— Это нарочито, это сознательно испорченный подстрочник, — без особенной убежденности возразил я. — Здесь есть сверхзадача. Это надо печатать.
Отстояв переводы, я почувствовал себя не жрецом, а пожилым мафиози. Из тех, что своих не сдают. Книга вышла в аккурат к расстрелу Белого дома, а потом была переиздана почему-то в Калининграде и недавно у нас, в Питере. Перед разговором со мной о ставке гонорара за переиздание главный редактор «Азбуки» проглядел мои литературные фельетоны.
— Как вы пишете, Виктор Леонидович, — с деланым восхищением сказал он. — Вы ведь так про любого можете?
— Про любого.
— И про все что угодно?
— Про все что угодно!
Он вычеркнул из договора одну ставку и вписал другую, более крупную. Но не «ахматовскую» — как называлась высшая ставка за поэтический перевод в годы застоя. Далеко не «ахматовскую».
Все годы застоя — а в другие я поэтическим переводом не занимался — «высокое искусство» было чем-то средним между служением и кормлением. Вернее, и тем и другим одновременно. И слава богу, что так. Вот вы откроете неоднократно переиздававшегося Байрона и увидите, что две идущие подряд «восточные повести» переведены соответственно Ю. Петровым и В. Топоровым.
В. Топоров, ваш покорный слуга, тогда двадцатипятилетний, выиграл конкурс на перевод Байрона, с чем, собственно, и вошел в не слишком гостеприимные переводческие «круги». А Ю. Петров, сиречь Юлий Даниэль (печататься даже как переводчику под собственным именем ему было запрещено), получил заказ по выходе из лагеря — и это стало высшим проявлением смелости со стороны литературной общественности (позднее, впрочем, она не решалась и на такое).
