Мы столкнулись и познакомились с Даниэлем у кассы Худлита — знаменитый диссидент и входящий в моду молодой переводчик, — и встреча эта имела, на мой взгляд, весьма символический характер. Для полноты картины не хватало разве что переводчиков «с малоросского на еще менее русский» и «с нанайского на сберкнижку»; вернее, они, конечно, стояли в той же очереди, но мне не запомнились. А нечаянный и произвольный псевдоним Даниэля горько аукнулся замечательному ленинградскому переводчику Сергею Владимировичу Петрову, в свою очередь и без какой бы то ни было вины (кроме участия в институтском кружке по изучению скандинавских языков) репрессированному лет на двадцать.
Петров (настоящий), однако же, не утратил чувства юмора. Стоило мне вслед за ним перевести стихи Рильке, как он провозгласил: «Что написано Петровым, того не вырубишь Топоровым!»
Помню разговор по телефону, состоявшийся в моем присутствии. Издательский редактор — и сам суховатый, но безукоризненный поэт-переводчик — Морис Ваксмахер оценивал прочитанные им переводы Давида Самойлова:
— У вас, Дэзик, вышли изумительные верлибры. Даже лучше, чем в оригинале. Да к тому же в оригинале это не совсем верлибры. Местами похоже на четырехстопный ямб. Собственно говоря, сплошной четырехстопный ямб. И парная рифмовка на точных рифмах. Но верлибры у вас получились изумительные.
— Мне бы верлибры, да с подстрочника, да побольше, да чтобы заплатили поскорее, — это уже из репертуара Евгения Винокурова (в разговоре с тем же Ваксмахером).
Я долго и упоенно переводил нидерландского поэта-верлибриста Люсеберта. И мне, не совсем безосновательно, казалось, что публикация этих переводов должна стать литературным событием. Издательский редактор, дама рафинированная и сердобольная, сообщила мне, что книга «переехала» в планах на год. И, увидев выражение моего лица, поспешила утешить:
— Не огорчайтесь, Виктор Леонидович! Деньги вам понадобятся и в 1977 году.
— Вот все говорят «верлибр», «верлибр», а что это за штука — верлибр, — недоумевала другая редактриса того же издательства, дама попростоватей. (Простоватая дама — это не оксюморон, такие там в основном и работали — жены гэбистов, средней руки номенклатурщиков и тому подобное.)
— Это когда написано прозой, а платить надо как за стихи (то есть всемеро больше), — сурово пояснила директор издательства, дама тоже важная, но далеко не простая.
А переводчицы?.. Тут тебе и служение, и кормление, и весь прейскурант услуг. Одна, зайдя в кабинет к кроткому издательскому редактору Алексею Парину, разделась. Парин пулей вылетел из кабинета. Переводчица потом сокрушалась и удивлялась: что, мол, такого? Я всегда так делаю.
Носили они к тому же чаще всего говорящие имена. Одну мы, изменив в фамилии всего одну букву, называли Ибельницкой. Другой и изменять ничего не требовалось: «Перевела Е. Баевская», — подписывалась она, а потом, по требованию корректоров, изменяла: «Перевела Ел. Баевская», но получалось еще хуже. Самое забавное, что отец «Ёбушки», как ее ласково прозвали, был профессором стиховедения. Что у наших стиховедов со слухом?
уже в оригинальных стихах написала верлибром одна из переводчиц. И напечатала в «Новом мире». Редактор поэтического отдела которого (тогдашний) после развода с женой велел поставить в кабинете диван и года три печатал исключительно поэтесс. «Я бываю хоть куда, правда, не всегда», — поведал он перед соблазнением одной из них в нечаянную рифму.
Как переводить верлибры, которыми худо-бедно только и пишут нынче на Западе (если в размер и в рифму — значит, не стихотворение, а шансон), не знает никто.
Нет, вру: знаю. Смолоду знал и разработал классификацию верлибра. Прочел однажды публичную лекцию на эту тему, кто-нибудь ее, не исключено, законспектировал. Теория перевода хранит на сей счет глухое молчание, а на практике… На практике редакторы и «специалисты» заставляют бедолаг-толмачей переводить буквально, слово за слово, именно как подстрочник. И сплошь и рядом им — редакторам и «специалистам» — кажется, будто перевод верлибра — настолько элементарное дело, что просто грех не попробовать и самому: язык знаешь, грамоту вроде тоже, — а там, глядишь, через пару лет и в Союз писателей примут, в Дом творчества съездишь, на могилку к Волошину сходишь, сухим винцом побалуешься…
Впрочем, что это я — в настоящем времени. Это оно так было. Практиковалось. «Здесь дом стоял и тополь был. Ни дома, ни тополя…» — Иван Елагин, прекрасный эмигрантский поэт, на редкость скверно переводивший как раз американские верлибры.
А верлибры следует переводить, вторя не столько авторскому замыслу (обусловленному языком), сколько ориентируясь на логику языка родного — и уходя поэтому от оригинала даже дальше, чем в переложении рифмованных стихов со сложными строфами. Но здесь тебя упрекнут в своеволии, в отсебятине, в надругательстве над оригиналом.
