Любопытно, что эти как бы объективные оппоненты, громя и бичуя мой перевод и уничижительно сравнивая его с предыдущими переводами того же стихотворения, не потрудились перевернуть в том же томе БВЛ страницу-другую и ознакомиться с моими переводами других шедевров Эдгара По.
Иначе им пришлось бы задуматься над тем, почему переводчик, умеющий переводить вполне традиционно (и, согласно общепринятым меркам, кондиционно — перепечатки переводов из По подкармливают меня до сих пор), в данном случае позволил себе пренебречь всеми писаными и неписаными правилами. Почему «вызов» именно этого стихотворения (по терминологии Арнольда Тойнби, «вызов-и-ответ», что имеет отношение вовсе не только к происхождению цивилизаций) побудил меня сознательно подставить перевод под огонь убийственной критики.
Я понимал, что «Эльдорадо» (в отличие, скажем, от поддающегося традиционному переводу на пятерку с плюсом стихотворения «Улялюм») можно перевести на шестерку — или никак. Предшествующие переводы не были ни хороши, ни плохи — они были никакими. Посягнув на шестерку, я получил в общественном мнении (возможно, и справедливую) единицу. Но без подобных посягательств и связанного с ними риска я поэтического перевода не мыслю.
Домыслы «теоретиков» перевода вызывают разве что смех и скуку. Но очень многое — напрямую или опосредованно относящееся к интересующей нас проблематике — можно почерпнуть из теоретических рассуждений и эмпирического опыта мастеров других искусств. Скажем, знаменитый театральный режиссер Анатолий Васильев рассказывает о том, как не получался у него спектакль «Взрослая дочь молодого человека» в макете, представляющем собой горизонтальный разрез жилой квартиры. Бытовая декорация слишком банально «рифмовалась» с приближенным к бытовому поведением персонажей. Но вот — по требованию пожарных — макет пришлось развернуть под углом к зрительному залу, и спектакль ожил. Отступи от жизнеподобия, чтобы добиться жизненности, — так можно сформулировать этот урок.
В кульминационный миг шахматного поединка гроссмейстер отворачивается от столика: расположение фигур на доске мешает ему ухватить суть позиции в дальнем разветвлении ходов через восемь. Очевидное и наглядное мешают постигнуть главное. Впрочем, об этом, кажется, есть и у переводчиков? «Переводя стихи, смотри не в книгу, а в окно!» (Самуил Маршак).
Нет, здесь о прямо противоположном. Смотреть надо не в книгу и не в окно, а в глубь себя.
Художник (трагически погибший Рухин), закончив картину, запекает кисть красками в углу холста. Не вправе ли сделать то же самое и переводчик? А если он вспомнит о том, что в XX веке «писание авантюр» превратилось в «авантюру писания», то не вправе ли он превратить в «авантюру перевода» и сам перевод, намеренно выдав процесс за самодовлеющий результат?
Но во всех этих перипетиях и передрягах, на всех параллелях и меридианах переводческого самовыражения и перевыражения ты вправе рассчитывать только на себя.
Во всех оценках, которые тебе доведется выслушать, будет сквозить личное отношение к тебе (и только во вторую очередь — профессиональное или эмоциональное — к твоему переводу), лесть будет маскироваться под истинное понимание, а непонимание самой природы стиха (не говоря уж о природе творчества) — под якобы профессиональный суд. Осознавая — а порой даже не осознавая — двусмысленность любых оценок, ею будут пользоваться, чтобы возвысить тебя или, наоборот, унизить.
Одно и то же качество — скажем, способность и стремление переводить разных по манере авторов — назовут применительно к тебе Протеевым даром перевоплощения или всеядностью; об узнаваемости твоих переводов скажут, что у тебя есть собственный творческий почерк (похвала!) — или же что все авторы получаются у тебя на одно лицо; если ты знаешь несколько языков и культур, тебя назовут — в зависимости от личного и кланового отношения — эрудитом или начетчиком; если не знаешь ни единого — истинным художником или наглым невеждой.
И при всем этом ты будешь понимать, что подлинная жизнь протекает где-то вдали и вовне, — и подлинная творческая жизнь, возможно, тоже. А когда (и если) твои переводы увидят свет, то многие ли догадаются посмотреть, кто именно перевел эти стихи? Многие ли вообще сообразят, что читают нечто отличное от аутентичного текста какого-нибудь Мирзо Турсун-заде или Вильяма Шекспира? Не говоря уж о том, многие ли раскроют, даже купив ее, книжку переводных стихов? Да и стихов вообще?
Вспоминаю еще один эпизод из моего многострадального приемного дела. В очередной раз призывая меня подчиниться унизительной процедуре, изобретенной специально для меня питерскими начальниками перевода, первый секретарь Союза Чепуров сослался на авторитет Киплинга и со вкусом — на память — процитировал мне четверостишие:
