О вольноделании. На исходе семидесятых втроем с Николаем Беляком и Георгием Васильевым (ходившими тогда в непризнанных театральных режиссерах и бывшими превосходными чтецами-декламаторами) мы задумали, поставили и даже несколько раз сыграли в крошечных, но битком набитых зальцах спектакль «Допустимые допущения». Так назывался один из моих переводов (из австрийского поэта-коммуниста, кстати) — и весь спектакль представлял собой поэтическую композицию по моим — опубликованным во всяких престижных изданиях, а значит, как бы и разрешенных (в том и была изюминка), но абсолютно антисоветски звучавших в тогдашних условиях — переводам. Причем читали их только Беляк с Васильевым, а я — изображая автора, которому заткнула рот власть (или являясь таковым на самом деле) — молча сидел на сцене.
Начинался спектакль «бодреньким» монологом:
И так далее.
«Палачей» голландского поэта Люсеберта (они тоже были включены в композицию), опубликованных в «Иностранной литературе», я дарил друзьям, вычеркнув название и вписав вместо него аббревиатуру «КГБ».
Стихотворение другого австрийца, язвительного Карла Крауса, автора «Кануна Вальпургиевой ночи», венчало вечер:
Напечатанное в БВЛ гигантским тиражом, оно вело отдельную жизнь в самиздате. Под стать были и все остальные кукиши — не столько в кармане, сколько из кармана наполовину извлеченные.
Со скандала началось сразу же: первый спектакль — в зале Музея Достоевского — был назначен на вечер, когда предвыборную речь должен был произнести с телеэкрана Брежнев — и, соответственно, по всей стране отменили и запретили развлекательные мероприятия. Но публика собралась, директриса музея смирилась, а побывав на спектакле, справедливо обвинила нас в том, что мы подставили ее под статью Уголовного кодекса.
Но и на этот раз обошлось без Уголовного кодекса, хотя спектакль мы повторяли, а Георгий Васильев сделал его отдельную версию в театральной студии одного из питерских вузов, которой руководил. Все это, впрочем, — как и эвентуальные, так и не разразившиеся репрессии — ушло в зыбучий песок.
Изо всей этой истории с «Допустимыми допущениями» живее всего мне запомнился почему-то один комический эпизод. После первого — и самого триумфального — представления в Музее Достоевского мы компанией человек в тридцать-сорок, запасшись по дороге бутылками, отправились ко мне — благо жил я на улице Достоевского, метрах в трехстах от музея. Взволнованные, да и подпившие, занялись тем, чем не занимались уже несколько лет, — принялись читать по кругу собственные стихи. Читали все — и известные в подполье поэты типа Ширали, и явные неумехи.
Мне, как виновнику торжества и хозяину дома, чтение было предложено увенчать. Увы, глубокой ночью и сильно перепив, мои гости горланили и галдели. Призывая их к вниманию, я шарахнул кулаком по столу и заорал: «… вашу мать!» Это подействовало — народ затих. Я принялся читать, начав — в предлагаемых обстоятельствах более чем естественно — со стихотворения о переводческой участи «Три вокзала» (1976):
В этот миг дверь из соседней комнаты раскрылась и на пороге в наспех надетом халате предстала моя мать:
— Витя, ты меня звал?
Общий хохот, читать я больше не мог — так или почти так кончаются, впрочем, все мои триумфы.
