Весной 1979 года я открыл студию поэтического перевода во Дворце Ленсовета. Питерские переводчики во главе с Ю. Б. Корнеевым пошли в обком партии — и мою студию прикрыли на шестом занятии.
Лучшая испанистка Питера, тогда студентка-заочница русского отделения филфака, прождала намеченного на это — шестое — занятие обсуждения своих переводов из Лорки три года: в 1982-м секретариат Союза писателей позволил мне возобновить студию (теперь уже во Дворце молодежи), и просуществовала она пять лет. В «зоне безопасности» — под самым носом у комсомольского и гэбэшного начальства.
Лепили там — и студийцы, и я — черт знает что; при студии — правда, законспирированное — существовало объединение поэтов, и только самые ленивые или самые тщеславные уходили от меня (здесь полагалось работать по-настоящему и говорить друг другу нелицеприятные вещи) в «Клуб-81». А самым бездарным я рекомендовал перейти в семинар Линецкой при Союзе писателей.
Замысел был таков: с одной стороны, освоить со студийцами за пять лет полный курс потребных для поэтического перевода дисциплин (аналитическое чтение и интерпретация текста, стиховедение, сравнительную стилистику и поэтику, историю европейской и отечественной поэзии и др.); с другой, бросить поэтов и переводчиков в общий котел с тем, чтобы первые стремились писать с оглядкой на — и по возможности на уровне — «мировые образцы», а вторые вкладывали в перевод ту же интенсивность чувствований, что и в оригинальное творчество; с третьей, привить молодежи практические навыки перевода, зачатки профессионализма, отсутствие какового у младших сознательно культивировалось старшими, делая первых неконкурентоспособными в издательской практике.
Однажды, выступая на обсуждении творчества участников семинара Линецкой, я сказал, что Эльга Львовна учит их пользоваться ножом и вилкой, забывая положить кусок мяса на тарелку, поэтому, если им когда-нибудь случайно перепадет мясо, они начнут рвать его руками. Этих слов мне не простили никогда, а возражая на вечере, весьма характерно объяснили: Эльга Львовна — блокадница, и поэтому ее ученики рвать мясо руками не станут никогда. Впоследствии, когда Корнеев, соблазняя самую на тот момент юную из учениц Линецкой, для маскировки раздал заказную работу еще троим-четверым семинаристам, они пустили в дело все четыре конечности…
И наконец, имелась у меня и четвертая цель: в условиях невозможности иной самореализации бросить молодым и талантливым людям заведомо двусмысленный (смотри выше) спасательный круг заказного поэтического перевода.
Все это, в той или иной мере, удалось, хотя и не без издержек: традиционная леность таланта и, напротив, трудолюбие посредственности изрядно путали карты, мешая добиться оптимальных результатов. Естественный для таланта разброс возможностей и перспектив (правда, в большинстве своем иллюзорных) и вынужденное самоограничение посредственностей заставили меня в конце концов усомниться в практической пользе своих усилий.
Оставались, однако же, общекультурный и нравственный аспекты деятельности студии — и в этом смысле я решительно удовлетворен итогами. Независимо от того, что одна из моих самых перспективных студиек стала русскоязычной журналисткой в Израиле, другой — англоязычным прозаиком и профессором английской литературы в США, третий «изменил» поэтическому переводу с саксофоном, а четвертый, будучи уже широко и бесспорно признанным мастером, забросил в годы постперестройки литературу и принялся торговать автопокрышками.
Повторять свой тогдашний эксперимент у меня нет ни желания, ни силы: искусство поэтического перевода умирает — если не в мире, то во мне самом.
Не реализовал я и когдатошнее намерение написать «Самоучитель поэтического перевода» на основе прочитанных мною лекций. Странным, исходя из всего вышеизложенного, может показаться само такое намерение со стороны переводчика предельно субъективного и столь же субъективно на эту тему философствующего. Но наряду с собственными идеями, вкусами и воззрениями (постоянно подчеркивая их личностный характер) я преподал студийцам и курс, так сказать, традиционного перевода, для пользы дела не слишком выпячивая свое ироническое к нему отношение. По той же схеме намеревался я выстроить и «Самоучитель».
Меняющееся отношение к поэзии в нашей стране: десакрализация и, напротив, десекуляризация (то есть выведение за скобки гражданственных мотивов) творчества воспринимаются одними как постыдная деградация, другими — как долгожданное вступление отечественной поэзии и литературы в целом в общеевропейский и общемировой дом.
