Самое забавное, что эти — бессмысленные или полубессмысленные (Витковский намекал, а точнее, впрямую писал о скорой публикации, но на самом деле таковая ни ему, ни мне не грозила — пожилые дяди, произнося жирными губами округлые комплименты, не подпускали нас к порогам издательств на пушечный выстрел) рекомендации и советы начинающего — куда позже, чем я, начавшего — поэта-переводчика были профессиональнее, точнее, полезнее всего, что внушали мне (да и любому другому) на учебных и творческих семинарах, на частных квартирах и за столиками кафе маститые и обремененные степенями и сборниками профессора и писатели. Стариков — не «по жизни», но «по литературе» — я ненавидел всегда, ненавижу и сейчас, когда давно уже стал одним из них; все в старческом литературном поведении, включая собственные повадки, мне глубоко отвратительно, — но тогда я впервые постиг не причину, конечно, но подлинную подкладку этой ненависти: старики морочат голову молодежи, не объясняя самых элементарных вещей, вовсе не потому, что сами этих вещей не знают (все они знают, хотя не всегда умеют собственными знаниями пользоваться), — нет, им важно «опустить» молодежь, опустить на положение «шестерок», клевретов, дармовых давалок и добровольных жертв старческого вампиризма, они «учат вас на своем опыте» (как я однажды сказал едва ли не самому обаятельному из них — Аркадию Штейнбергу), забывая передать его сокровенную, но более чем элементарную составляющую, без которой опыт оказывается неприменимым, а значит, и пагубным. Вот эти-то элементарные вещи и объяснял мне юный Витковский. А я, когда мне объясняют по-честному, схватываю на лету.
Летом 1971 года я по настоятельному призыву Витковского прибыл в Москву и поселился у него в общаге, перестроенной из монастырских келий, на Варсонофьевском. Официально мы должны были «работать над Рильке» — то есть над моими переводами из Рильке для однотомника, готовившегося к выходу в серии «Литературные памятники» издательства «Наука». В предыдущем предложении смело можно заключать в скобки и слово «официально» — Женя числился на подхвате у Грейнема Ратгауза, Ратгауз — у профессора Балашова, и так далее. Самым некомпетентным (но и самым главным) был, естественно, Балашов. До выхода книги должны были еще пройти долгие годы (всегдашняя практика в «Науке», но мы тогда об этом не подозревали), а непосредственно перед составлением окончательного варианта произошла трагедия: в парадной писательского дома на Аэрофлотовской был смертельно избит переводчик основного корпуса книги Константин Богатырев. Был он вяло диссидентствующим, но совершенно безобидным либералом, — расправа со стороны КГБ (мы тогда не сомневались в том, что Богатырева убил именно КГБ) потрясала особой чудовищностью именно в связи с «неправомерностью применения смертной казни» к столь невинному человеку. Тогда же, впрочем, родилось и объяснение: КГБ демонстрирует собственное внешне ленивое всевластие: хочу — невинных казню, хочу — кругом грешных не замечаю или, заметив, отпускаю за границу… Так или иначе, я оказался в числе тех (а на самом деле нас было двое — мы с Витковским), кто в связи с гибелью Богатырева не только отказался от претензий на публикацию собственных переводов из Рильке, но и перестал переводить австрийского поэта вообще. Объяснялось это своеобразное решение достаточно просто; Богатырев был не слишком сильным переводчиком, и победительно конкурировать с ним после смерти при таких обстоятельствах было бы некрасиво. К Рильке я вернулся году в 1990-м, по заказу обанкротившегося впоследствии питерского издательства, и поэтому в кругу завзятых «рилькистов» не числюсь. Но, разумеется, работа над полумифической книгой была только поводом — на самом деле ожидалось и предстояло завоевание литературной Москвы…
Переводческой Москвы, уточните вы, и будете не совсем правы: водораздела не существовало; напротив, поэтический перевод слыл одним из самых проверенных (и сравнительно безопасных) путей в литературу как таковую.
В первый же день Витковский повез меня к Аркадию Штейнбергу, а затем к Вильгельму Левику. Об обоих знаменитых переводчиках я написал подробные воспоминания в сопоставительном стиле плутарховских жизнеописаний и опубликовал их в журнале «Постскриптум». В автобиографической же книге уместней отметить несколько иные детали.
