— Простите, а вам ничего не говорит фамилия Алоиц? — обратился к нему Плискин, не теряя иудейской выдержки. Экономист по образованию, в Израиле он начал заниматься гражданской авиацией.
Чернявый лейтенант залился румянцем.
— Это моя фамилия, — признался он.
— А, так это на свадьбе вашей сестры (как потом выяснилось, сводной) мы и пили! А вот, кстати, и ее муж — Элик Явор.
Алоиц-старший был прокурором. Однажды дочь объявила ему, что хотела бы покататься с подругой на лыжах. И, получив в полное распоряжение пустующий пансионат, отправилась туда вдвоем с Эликом. Напившись, они пансионат сожгли — и Алчик призвала на выручку отца. Побывав на пепелище, на котором уцелели лишь чугунные кровати, прокурор увидел, что две из них преобразованы в сексодром, и все понял. «Если этот мерзавец не хочет сесть, то пускай немедленно женится» — таков был прокурорский вердикт, обжалованию не подлежащий.
Лейтенант выпил с нами при исполнении и деликатно удалился со всем нарядом. Ночь завершилась мирно, и к рассвету — светает, правда, в декабре поздно — я даже добрался до дому. А к вечеру мне уже стал известен эткиндовский приговор, оказавшийся пострашнее прокурорского: «Топорова нужно попридержать». «Я еще попляшу у него на могиле», — машинально отреагировал я, но попридержать — значит попридержать. Мой первый тесть устроил меня к себе на завод, как раз тогда превратившийся по косыгинской моде в объединение, на должность переводчика с сумасшедшим по тем временам окладом в 160 рублей (плюс 50 % прогрессивки). Сам он работал освобожденным профоргом, ухитряясь при этом оставаться беспартийным, а зарабатывал еще лучше меня, но, выиграв однажды в лотерею мотоцикл, тратил все деньги на билеты, пачки которых рассовывал потом по всей квартире, пряча от жены и дочери. На заводе «Ленмашэлектробытприбор» я проработал десять месяцев, а опыту набрался на всю жизнь — но это отдельная история.
Научная карьера мне не светила после скандала в Театральном институте, а в переводе — перекрыл кислород Эткинд. Десять месяцев я работал и пил — благо денег у меня теперь было вдоволь. Через десять месяцев снова оказался в Москве.
В Москве я очутился по драматическому поводу, который здесь опущу. Сорвался внезапно, по звонку, сунув в карман какие-то деньги и украв с соседского столика огромный кухонный нож — моя всегдашняя финка миниатюрностью больше напоминала перочинный ножик швейцарского офицера, в связи с которым Миша Веллер написал, что таких офицеров можно ловить сачками. Именно пропажа кухонного ножа, о которой соседка поспешила доложить матери, и ввергла всю семью, да и всю квартиру, в полную панику. Нож я, впрочем, так и не сумев пустить его в ход, привез и вернул.
Первые шестнадцать часов в столице закончились для меня безуспешно, но не безнадежно. Надо было оставаться, а для этого надо было где-то переночевать. Единственный московский телефон в записной книжке (маминых подруг я туда, понятно, не заносил) принадлежал недавно перебравшемуся в столицу академическому семейству Волькенштейнов. Отца я не знал, мать меня почему-то ненавидела, а с сыном мы несколько натужно (после моих измывательств над ним в Крыму) приятельствовали. Я позвонил Володе во втором часу ночи и нагло напросился на ночлег.
Добрался где-то к двум. Из дверей квартиры вылетела роковая питерская дамочка; Володя, пустив меня в комнату, кинулся следом за нею. В пишущую машинку оказался вложен лист со свежесочиненным графоманским стишком о разрыве с этой дамочкой. Я пребывал в глубоком мраке — и разве что это стихотворение меня несколько развеселило. Когда посрамленный дамочкой, но не унывающий (он, впрочем, по-моему, никогда не унывал) Володя вернулся домой, я потребовал вина и получил какой-то не то ром, не то ликер из родительского холодильника.
У Волькенштейнов я прожил несколько дней, продолжая свои становящиеся все более безуспешными поиски. Все сильнее ненавидели меня и хозяева дома — моложавый и молодцеватый членкор и его страшная с виду, но по-своему не лишенная обаяния супруга (их жизнь впоследствии завершилась драматически: вернувшись с похорон мужа, вдова покончила с собой), утверждая, будто я использую их суперинтеллектуальную квартиру-салон исключительно как ночлежку, да к тому же опустошаю семейный бар. И то и другое было сущей правдой. Меланхолия разбирала меня меж тем все пуще. «Ладно, — сказал я Володе. — Сегодня я уберусь восвояси. Но раз уж пошла такая пьянка, то познакомь меня с лучшим московским переводчиком Рильке. Кто тут у вас, кстати, лучший переводчик Рильке?»
