У Штейнберга жили огромный пес и столь же огромный кот. Тогда я еще не преодолел патологического страха перед собаками, развившегося после того, как дачная дворняжка, с которой я решил было поцеловаться, когда она грызла кость, чуть не оставила меня без глаза. Было мне десять лет, отдыхали мы в Усть-Нарве, от уколов, кроме противостолбнячного, я отказался категорически, и уже по возвращении в город мать два месяца с трепетом вскрывала письма от дачного хозяина-эстонца: «Не волнуйтесь, пожалуйста. Мой песик все еще не взбесился…» Штейнберговского пса по несколько униженной просьбе гостя, которому предстояло читать стихи, заперли в соседней комнате, и на протяжении всей читки он то выл, то лаял. Хуже было, однако, другое: едва я начал читать, кот Штейнберга спрыгнул со шкафа ко мне на колени и застыл, с легкостью просквозив когтями мои летние брюки. Котов я тоже боялся, но не патологически, и поэтому, читая стихи, чувствовал себя Марсием, с которого, не дождавшись победы в поэтическом поединке, сдирают кожу заранее. Штейнбергу стихи мои не понравились, переводы понравились, а ко мне самому он отнесся сложно, сразу же заподозрив, что я не так прост, как бывают обычно питерские гости. Скромный, тихий, бездарный, из Питера — все эти слова произносились тогда в Москве на одном дыхании как целостная и универсальная характеристика.
У Левика, вечером, собралось довольно много народа. Привлекательный с виду, моложавый и внутренне совершенно мертвый старик, каким я его застал (и каким описал в воспоминаниях), сохранял, однако же, отрадную для его лет сексуальную восприимчивость (насчет предприимчивости ничего не знаю). Через несколько лет он поневоле поспособствовал второму браку Витковского. Дело происходило на семинаре переводчиков в Дубултах. Находясь в разных весовых категориях, Витковский и Левик с одинаковой силой распустили хвосты перед молодой переводчицей «с прибалтийских»: ухаживание началось в баре и продолжилось у нее в номере. «Спокойной ночи, Вильгельм Вениаминович, — определилась наконец Надя Мальцева. — А вы, Женя, останьтесь». По возвращении в Москву Женя, как честный человек, женился и живет с Надеждой Мальцевой (она прекрасный поэт и, насколько я могу судить, интереснейший, никому не известный художник) и до сих пор, хотя конфигурация этого брака за последние двенадцать лет несколько усложнилась.
Июльским же вечером 1971 года Левика не интересовало ничего, кроме мини-юбки, в которой пришла к нему в гости одна из молодых поэтесс. Мини-юбки были тогда как раз в моде, но далеко не каждая поэтесса могла позволить себе надеть мини-юбку. Или даже наоборот: дамы, которым шли мини-юбки, как правило, не писали стихов. Мало-мальски сносных стихов, во всяком случае. Но из всякого правила бывают, как известно, исключения.
Левик ел милые ляжки глазами, ловя — нет, не зря он тоже был или слыл живописцем — малейший поворот, ракурс или изгиб. Было ему, разумеется, не до стихов и уж подавно — не до моих стихов. Но и литературной молодежи, собравшейся к переводческому мэтру, было не до его молодеческих амбиций.
Как выяснилось, читать предстояло двоим — мне и поэтессе в мини. Да, но в каком же порядке? Мэтр продолжал смотреть неотрывно туда же, куда и с начала вечера.
— Ладно, — не отводя взгляда, определил он наконец. — Сперва почитает наш дорогой гость, а потом… потом тяжелая артиллерия!
Дедушка Фрейд! Уж не знаю, понравился ли я Левику, — ему было категорически не до меня, — но поэтессе в мини я как раз понравился (как поэт, разумеется) — и уже на следующий вечер (если не около полудня) оказался у нее в гостях. С Витковским они друг друга недолюбливали, впоследствии, бывало, и враждовали, а поскольку я пожизненно подружился с обоими, то это доставило мне множество бытовых, да и творческих неудобств. Ее зовут Ольга Чугай, тогда и долгое время спустя она держала открытый дом — открытый прежде всего для поэтов или полу-поэтов, но не только для них, — и у нее побывало, погостило, подкормилось, пожило пол-страны, то есть пол-Союза, не говоря уж о коренных москвичах. Однажды при мне явился какой-то сумрачный (потом он, увы, покончил с собой) субъект, не выговаривавший половины алфавита, и объявил с порога:
— Здгастуйте! Меня плислал Ганя Гандон.
— Кто-о? — опешила Оля.
— Ганя Гандон! А исё я знаком с Виктолом Синани.
