На радостях в связи с моим отъездом Володя повел меня в Дубовый зал ЦДЛ, в котором — как и в самом ЦДЛ — я очутился впервые, и слова «литература», «поэзия» «перевод», с одной стороны, и «жюльен», «тарталетки с сыром», «шницель по-министерски», с другой, сразу же свились в моем сознании неразрывно. Лучшим московским переводчиком Рильке оказался белобрысый юный верзила крайне своеобразной внешности и манер. Сегодняшний телеман сказал бы, что он похож на Константина Эрнста, — но на Константина Эрнста, которому явился сам сатана. И который, однако же, не испугался, а решил взять Вельзевула на крик.
Ему было двадцать лет, мне двадцать четыре. Я переводил Рильке три года, он несколько месяцев. Я недурственно закончил филфак ЛГУ, он с треском вылетел с первого курса истфака МГУ. Я — если отвлечься от дурного произношения — знал немецкий, как русский. У него он был явно «приобретен на медные деньги». Переводил он при этом на пару порядков лучше, чем я. Мне стало ясно, что в лице этого переводчика — а звали его Евгением Витковским — я познакомился и столкнулся с гением. Прошло тридцать лет без малого, и я пребываю в том же убеждении до сих пор.
При этом Евгений был — и по-прежнему остается — Хлестаковым. Все, что он говорит, а тем более обещает, надо сразу делить не надвое, но, скажем, на две тысячи. И, проведя данную операцию, пропускать три четверти сухого остатка мимо ушей. Зато последняя четверть обладает всеми признаками гениальности.
Помимо неутомимых занятий поэтическим переводом — а перевел он и напечатал никак не меньше моего, — помимо безустанной издательской деятельности (сперва — «самиздательской»: Ивана Елагина, позднего Георгия Иванова и многих-многих других я впервые прочел в самиздатских версиях Витковского, официально опубликованных им же лишь в последнее десятилетие), помимо неизбежных в Москве — и при его характере — перманентных литературных интриг с клокотанием любви-ненависти, помимо профессионального филокартизма и профессиональной же кинологии и, естественно, помимо юношеских стихов, Женя на протяжении всей жизни сочиняет некий циклопического размера роман под названием «Павел II». Я никогда — не столько из принципа, сколько из страха разочароваться — в эту рукопись не заглядывал: а вдруг она окажется недостойной его гения, а ведь мне, разумеется, придется ему об этом сказать? Нынешней весной первые три (!) тома романа, кажется, выйдут наконец в харьковском издательстве «Фолио», вышли бы уже осенью, кабы не дефолт, — и я заранее трепещу: тут уж мне будет не отвертеться. Отзывы о «Павле II» я до сих пор слышал только восторженные — но цену восторженным отзывам знаю, как, может быть, никто другой.
Вернувшись в Ленинград, я перешел на автопилот. У меня смолоду были две психологические установки, которые я попеременно задавал себе каждое утро: «победить» или «выжить» (в молодости, конечно же, преобладала первая, с годами ситуация перевернулась; самое же неприятное для меня — ошибиться с утра, задать себе не ту установку: тогда все непременно идет вверх дном и день заканчивается хорошо если не катастрофическими неприятностями). Но установки «победить» или «выжить» имеют силу лишь в периоды осмысленного существования, а выдаются месяцы (порой годы), когда я перехожу на автопилот, — и тогда, в ноябре 1970-го, это, по-моему, случилось впервые. Тоне Славинской, переживавшей за меня активно и разнопланово, я, пересказав московские злоключения, сообщил под конец: а еще там появился юноша, который переводит Рильке неизмеримо лучше, чем я. Поэтому я это дело бросаю.
Бросаю-то бросаю — но все на том же автопилоте переслал Витковскому в Москву по его просьбе целую папку переводов, которые он распечатывает до сих пор. Служил я тогда преподавателем немецкого языка в Институте текстильной промышленности, зарабатывал копейки, был со всеми или почти со всеми в ссоре или, правильнее сказать, в разрыве, разве что Витковский начал мне пописывать из Москвы, предъявляя к переводам все новые и новые претензии.
