В конспиративном номере КГБ в гостинице «Националь» перед полковником Гудасовым стояли навытяжку два сотрудника его отдела. Капитан Грошев, лет сорока, крепкого телосложения и, по-видимому, крестьянского происхождения мужик, и второй – молодой, не старше тридцати, худосочный «ботаник» – старший лейтенант Юров. Все были в штатском, но если на Гудасове костюм сидел как влитой, то на мощных телесах Грошева при каждом движении пиджак трещал по швам, а в брюки Юрову можно было бы опустить еще пару таких же лейтенантов.
– Идиоты! – кричал на них Гудасов. – Только такие идиоты, как вы, могли найти еще большего идиота, чем сами!
– Товарищ полковник, – попытался оправдываться Грошев, – Чекалин уже не раз выполнял подобные поручения…
– Он хорошо физически подготовлен, профессионал… – вторил ему Юров.
– Профессионал?! – взорвался Гудасов. – Ваш профессионал сейчас в волжанском морге с карандашом в ухе лежит!
– С каким карандашом?.. – невольно удивился Юров, но Грошев тут же наступил ему на ногу, и Юров замолк.
Гудасов нервно прошелся по комнате, достал из бара бутылку виски и, наполнив стакан до краев, залпом выпил.
– Значит, так… – сказал он, немного успокоившись. – Все данные на Чекалина из нашей картотеки убрать. О нем забыть навсегда. Не было его, никогда не было, понятно?
Грошев и Юров кивнули.
Гудасов наполнил еще один стакан и выпил.
– Что стоите? – окинул злобным взглядом он подчиненных. – Бегом марш в аэропорт и первым рейсом в Волжанск! Не умеете думать головой – работайте руками! Надеюсь, понятно, что надо сделать?
После третьей рюмки сжимавшая грудь Олейникова тоска потихоньку отпустила. Ему стало хорошо в большой и уютной квартире Брагиных. Видно было, что у них все нормально, всего в достатке, спокойно и ладно. Красивые обои, добротная мебель, ковры и картины на стенах… «Наверное, все правильно… – думал Петр, листая старый альбом с фотографиями военных лет, на которых мелькали улыбающиеся лица – его, Брагина, Кати, их вместе… – Ведь не могла Катя всю жизнь быть одна… любить только меня… да еще после того омерзительного спектакля, разыгранного перед ней…»
Брагин наполнил стаканы, встал, взял со стены гитару и протянул Олейникову:
– Не забыл?
Олейников отложил альбом, выпил, взял из рук Брагина гитару и запел:
Олейников, заметив в проеме двери Катю, которая, пока он пел, пришла с кухни и наблюдала за ним, отложил гитару.
– А я ведь, можно сказать, – нараспев произнес Брагин, – из-за тебя тоже пострадал. Не так, конечно, но… Еще лет пять назад Онегин хотел меня своим первым замом сделать…
– И?.. – повернулся к нему Олейников.
– Вспомнили в соответствующем заведении, что я твоим другом был… Какие-то протокольчики подняли… – вздохнул Брагин и залпом выпил. – А я так понимаю, им на это место просто своего человека надо было протолкнуть, вот и все!
– Спасибо, что Катю не бросил… – сказал, глядя прямо в глаза Брагину, Олейников.
– Да что ты, Петр! Я ведь…
– Дядя, а вы еще споете? – неожиданно из распахнувшейся двери детской комнаты показалась голова Петьки.
– Петруша, ты что, еще не спишь? – бросилась к нему Катя. – Ну-ка быстро в кровать!
– Да ладно, Катюш, – сказал Брагин, – пусть посидит с нами!
– Спать, спать! – твердо сказала Петьке Катя, уводя его в спальню. – Тебе доктор что говорил?
Дождавшись, пока за ними закроется дверь, Олейников спросил:
– Что с ним?
