– Тебе не буду. Мне гарантии человека авторитетного нужны. Я ведь долю хочу, а не подарок тебе ко Дню взятия Бастилии сделать. Для того мне Шатун и нужен. А если вам без интереса, то и без вас моторы найдутся. Только не пеняй потом, что Шатун узнает, кто его с такой мазы сорвал…
Через полчаса трофейный мотоцикл с Олейниковым и Потным подъехал к двухэтажному желтому дому с белыми колоннами, окруженному невысоким забором. Сочетание архитектуры старой боярской усадьбы, большой красочной вывески на фасаде «Детский сад СВЕТЛЯЧОК» и разбросанных по двору металлических каруселей, песочниц и расписных грибков с целью их визита показалось Олейникову неожиданным.
– Учти, – заявил Потный, слезая с мотоцикла, – к Шатуну по имени-отчеству надо – Семен Аркадьевич, он так любит.
– То есть его уже перевели в старшую группу? – улыбнулся Петр.
– Иди за мной, – прохрипел в ответ Потный, направляясь к маленькой железной двери в торце здания.
«СТОРОЖ», – прочел Олейников намалеванную масляной краской на двери надпись.
Спустившись по темной скрипучей лестнице, Олейников и Потный оказались в небольшой комнате, обставленной дорогой мебелью. Свет с трудом пробивался сквозь маленькое окошко у потолка, задернутое тюлевой занавеской. На стенах висели узбекские ковры, а в полированном серванте с гнутыми ножками стоял фарфор с хрусталем.
Вполоборота к ним, развалившись в кресле, сидел седовласый крепкий мужик лет под шестьдесят и смотрел телевизор. Транслировали финальный матч чемпионата Европы по футболу из Парижа.
– Последние восемь минут дополнительного времени, – звучал напряженный голос комментатора. – Сборная Советского Союза и сборная Югославии. Счет по-прежнему 1:1. С мячом югославы… Милан Галич, пас… Игорь Нетто перехватывает мяч, пас, Метревели, Виктор Понедельник… Нет. Не получается пока у наших, а так надо, так надо…
– Здрасьте, Семен Аркадьевич! – тихо поздоровался Потный.
Шатун молча, не повернув головы, поднял указательный палец вверх, потом махнул в сторону стоявших у стены стульев. Стараясь не шуметь, Олейников и Потный сели.
На экране в очередной раз захлебнулась атака советской команды.
Шатун нервничал. Из стоявшего перед ним на журнальном столике хрустального штофа с водкой он наполнил изящную рюмку и залпом выпил. Закурил.
Потный боялся дышать. Олейников потихоньку осматривался.
– Да… Семь минут до конца матча. Всего семь минут… – стонал телевизионный комментатор. – Вот Виктор Понедельник получает пас, идет, идет, выходит к воротам… удар… гол! Гол! Г-о-о-о-л! Все! Мы – чемпионы Европы!
Шатун вскочил с кресла, бросился к Олейникову, стал обнимать и целовать его. Когда запал бурной радости спал, Шатун выпустил Олейникова из своих объятий и с удивлением уставился на него:
– Ты кто? – с недоумением спросил он.
– Дело есть, Семен Аркадьевич, – спокойно ответил Олейников.
Над широкой казахской степью поднималось красное солнце, поигрывая лучами на сверкающем корпусе готовящейся к старту ракеты.
По дорожке к зданию монтажно-испытательного корпуса космодрома Байконур размашистым шагом шли Царев с Онегиным.
– С-сергей Павлович, в-волнуетесь? – спросил Онегин.
– Главное, Вась Василич, чтоб ты не волновался.
Перед дверью Царев резко остановился, повернулся к Онегину и заглянул ему в глаза:
– Уверен?
– В-все проверили, С-сергей Павлович, – кивнул Онегин, – особенно б-баки.
– Ну, если все, то и волноваться нечего, – сказал Царев, и они вошли в здание.
Внутри монтажно-испытательного корпуса – человеческий муравейник. Каждый был занят своим делом: кто-то проверял приборы, кто-то нес какие-то детали и чертежи, кто-то что-то записывал.
Царев и Онегин подошли к группе специалистов, среди которых активничал Либерман. Из соседней двери появились Романский, маршал Недолин и академик Закарпович, и встали рядом.
– Чуть меньше двух часов до старта, – сказал Недолин, глянув на часы.
– О чем думаете, Сергей Павлович? – спросил Романский, заметив напряжение на лице главного конструктора.
– Теперь думать уже поздно, – немного натянуто улыбнулся Царев. – Остается верить, что все, что надо, мы сделали правильно.
– Да, товарищи, великий момент, великий и ответственный! – с пафосом встрял Закарпович. – Впервые в истории живые существа должны вернуться из космоса живыми же. Проложат, так сказать, путь человеку. Я уже звонил товарищу Сидорову, и он сказал, что недалек тот час…
Царев отвернулся и пошел дальше. Закарпович побежал за ним.
В конце зала двое медиков возились с капсулой спускаемого аппарата. Они уже опустили внутрь капсулы собачку по кличке Чайка и приготовились проделать аналогичную процедуру с рыжей дворняжкой по прозвищу Лисичка. Подошел Царев, взял Лисичку на руки.
– Раньше моряки считали, – сморщился из-за спины Царева Закарпович, – что рыжая собака на корабле – к пожару.
Царев не ответил. Он погладил собачку по шерстке и прошептал ей на ухо:
– Лисичка… хорошая… Я так хочу, чтобы ты вернулась…
Потом передал ее в руки одного из медиков и, не оглядываясь, ушел в гудящий как улей зал управления.
