Когда мы незадолго до того смотрели на «Мону Лизу», я кое-что понял. Очарование этого шедевра никогда не связывали с красотой модели – женщины, которую специалисты считают мадонной Лизой Герардини, женой флорентийского купца. Или с искусной кистью Да Винчи, или с композицией. Волшебство картины связано с вечным вопросом, на который мы не можем ответить: что за этой улыбкой?
Загадка «Моны Лизы» стала еще неразрешимее, когда мы ее потеряли. Если бы мы потеряли водяную лилию или звездную ночь, мы бы это пережили. Мы не стали бы обшаривать планету, не нашли бы раннюю версию, которую могли бы объявить настоящей, не затеяли бы спор, который заменяет вопрос «
После прошлогодних испытаний я напечатал обеих «Лиз» и повесил на стене нашей спальни. По ночам Сильвия спала, а я бесконечно смотрел на них. Которая из них я? Исчезнувшая
Я надеялся, придя сюда и посмотрев ей в глаза, понять, что отличает эту версию от ее предшественницы. Надеялся положить конец собственной неиссякающей экзистенциальной боли. И понял: не важно, который из нас я. Я реален, как реальна Джоконда, не потому, что мы оригиналы, а потому, что мы
Сильвия заметила неожиданную перемену в моем настроении и взяла меня за руку.
– Что случилось?
Я посмотрел вниз, на темную реку.
– Ты смотришь на меня и думаешь: «Это мой муж Джоэль Байрам». Но действительно ли я – он?
– О чем ты?
В ее глазах нарастает тревога.
Я сконфуженно чешу щеку.
– Я думал: со стороны геенномитов крайне тщеславно считать, что мы можем портить свои души. Что мы можем…
Я осекаюсь: озабоченность Сильвии быстро сменяется ужасом. Такого выражения ее лица я не видел с
Неожиданно мои коммы заполняют срочные обновления. Главное из них – хэштег
Я поднимаю голову.
В небе, где мгновением раньше проецировался прекрасно срежиссированный фейерверк, сейчас появилось новое гигантское изображение: снимающий идет по ТЦ. Встав перед входом, они вытягивают вперед руки, плотно сплетя пальцы, кивают головами. Еще шесть человек в одежде, усеянной светодиодами, взявшись за руки, окружают кресло Панчева эскроу. Показалась прядь сверкающих волос.
– Они молятся, – сказала Сильвия.
Надпись под изображением подтверждает ее предположение: под сжатыми руками появились слова: «УЗРИТЕ ВОЛЮ БОГА». Камера на мгновение поворачивает, и я вижу логотип «Международного транспорта» над забрызганной кровью консолью кондуктора.
– Это вестибюль исследовательского отдела в штаб-квартире МТ, – говорит Сильвия со страхом.
Я молчу.
Камера возвращается к пустому креслу. Знакомая мгновенная вспышка, на миг затмевающая изображение. Объектив камеры изменяет фокусное расстояние и показывает человека, сидящего в кресле Панчева эскроу. Обнаженного мужчину. Его силуэт кажется знакомым. Человек встает и идет к камере. С животиком, лысеющий, невысокий. Изображение фокусируется, молитва набирает громкость. На только что напечатанном лице появляется улыбка.
– Не смотри! – велю я Сильвии. Я пытаюсь закрыть ей глаза ладонями, но она отталкивает мои руки.
Экран белеет, и на нем появляется надпись «ПУЛЬСА Д’НУРА», освещая небо, как молния с небес.
МНЕ ГОВОРИЛИ, ЧТО, КОГДА ИМЕЕШЬ ДЕЛО С твердой научной фантастикой, особенно важно понимать факты. Например, один из лучших и наиболее известных писателей в этой сфере, Ларри Нивен, в своем первом же рассказе «Самое холодное место» неправильно изложил один очень важный научный факт. В этом рассказе самым холодным местом была темная сторона Меркурия, которая во время написания рассказа считалась всегда обращенной в сторону от Солнца из-за приливных сил. Но прежде чем рассказ был напечатан, установили, что Меркурий поворачивается относительно Солнца в резонансе 3 к 2. Значит, рассказ был напечатан с научной ошибкой. Впрочем, карьере Нивена это особо не помешало.
