Внизу стояла печать
— Доктор Аиртон, что случилось? — воскликнула Элен Франсес.
Доктор вяло помахал посыльному и Чжану Эрхао, в знак того, что они могут идти, и в слезах опустился на одну из больничных коек.
— Бедный, бедный мальчик, — прошептал он. — Именно этого я и боялся. Что же я скажу его родителям?
Вдруг он осознал, в сколь бестактной манере было написано письмо.
— Это чудовищно, — закричал он. — «Мы полагаем, что в данном послании содержатся ответы на все ваши вопросы»! Они мне пишут так, словно я представил прошение о возмещении убытков. О какой компенсации может идти речь?! Погиб мальчик! Почему мне никто не сказал о суде? Чудовищно. Раса дикарей.
Элен Франсес, только что прослушавшая лекцию доктора о сложности китайской культуры, сочла за лучшее промолчать.
Ничего не поделаешь — надо было немедленно идти к Милуордам. Доктор предложил сперва проводить Элен до гостиницы, но она попросила разрешения пойти вместе с ним. Он поблагодарил ее. Доктор с ужасом ждал предстоящего разговора и был рад, что будет не один. Вдвоем они прошли по тропинке, бежавшей от миссии к южным воротам, и, проследовав по главной улице, попали в район трущоб, находившийся в северо-западной части города. Там и проживали Милуорды.
Доктор боялся, что Элен ужаснется при виде убогого обиталища Милуордов, но она не подала и виду, лишь прижала к носу платок, когда перешагивала через сточную канаву, расположенную у самых ворот дома. Доктор крепко сжал трость, которую предусмотрительно захватил с собой, но дворняги, рывшиеся в куче отбросов на противоположной стороне улицы, даже не обратили на них внимания. Аиртон постучал в ветхую дверь и замер в ожидании. Им открыла насупившаяся маленькая девочка, одна из тех, которых Септимус «спас». Из одежды на ней были только изорванные штаны. Если бы не грязь, толстым слоем покрывавшая ее лицо, девочку можно было бы назвать красивой. «Спасибо, солнышко», — тихо произнес доктор, роясь в карманах в поисках мелочи. Девочка равнодушно взяла монету и, спрятав ее на поясе, повела Аиртона и Элен через двор.
Милуорды обедали. Они сидели полукругом возле печи, а в мисках с кашей, которые они сжимали в руках, воды было куда как больше проса. При виде чудовищной бедности сердце доктора заныло еще сильней. Глаза детей, ярко выделявшиеся на бледных исхудалых лицах, казалось, осуждающе смотрят на Аиртона. Доктор спросил, может ли он поговорить с Септимусом и Летицией наедине, на что Септимус, не вставая со стула, ответил, чтоб он говорил, с чем пожаловал. Аиртону пришлось рассказать о письме. Летиция, задохнувшись, прикрыла лицо ладонями. Септимус склонил голову. Дети продолжали есть кашу и таращиться пустыми глазами на доктора. Во дворе залаяла собака.
— Разумеется, я пойду в
Септимус поднял голову, и его глаза сверкнули в солнечных лучах, проникавших сквозь дыру в крыше.
— Мой сын не погиб, доктор, — сказал он.
— Конечно, конечно, — забормотал Аиртон. — Он в лучшем из миров. Это будет нам утешением. Ибо его теперь жизнь вечная. Конечно.
— Он не оставил этот мир, доктор, — ровным голосом произнес Милуорд. — Он все еще среди людей.
