— Его душа. Да. Навсегда. В нашей памяти. Навеки.
— Вы меня не поняли, доктор. Я знаю, что мой сын не был убит. Сатана оплел вас паутиной лжи.
Аиртон прочистил горло:
— А как же официальное извещение?
— Слова, доктор, всего лишь слова. Что стоят человеческие речи супротив истины Божьей? Я знаю, что мой сын жив и невредим. Я его видел.
— Видели? Я вас не понимаю.
— Это случилось вчера. Господь ниспослал мне видение. Предо мной предстал Хирам. Он сказал: «Отец, прости меня за боль, что я тебе причинил. Знай, всему есть своя цель. Настанет час, и я вернусь к тебе. Как блудный сын вернулся к отцу, так и я возвращусь к тебе. И где была печаль, станет радость».
— Аллилуйя, — сказала Летиция, и голоса детей отозвались ей приглушенным эхом.
— Но… где же тогда ваш сын? — вымолвил Аиртон.
— Об этом Господь умолчал.
— Вот как, — вздохнул доктор.
Септимус поднялся и положил руки доктору на плечи.
— Вы добрый человек, и я благодарю вас за важные новости. Теперь я знаю, что делать.
— Мистер Милуорд… Септимус… Я знаю, как вам хочется верить, что трагедии можно было избежать…
— Вашей милостью ныне Господь призывает меня предотвратить трагедию… Надо спасти от казни невинных, а времени мало. Оставьте нас, нам надо помолиться.
Доктор почувствовал, как сильные руки разворачивают его, подталкивая к двери:
— Мистер Милуорд, я должен…
— Времени мало, — ответил Септимус. — Ступайте. Господь зовет меня.
Он выпроводил Аиртона с Элен во двор и прямо перед носом захлопнул дверь.
— Милая, он безумен, — промолвил доктор.
— Я уже поняла, — отозвалась Элен.
— От этой трагедии он совсем тронулся умом. Какая беда. Что же нам делать?
— Разве мы можем что-нибудь сделать?
— Думаю, нет, — вздохнул Аиртон. — Быть может, его сумасшествие ниспослано свыше. Бедная, бедная семья. Я… я… завтра я снова навещу их.
Они повернулись к выходу. Через двор пробежала крыса. Позади, из-за двери, доносилось бормотание молитв.
По дороге в гостиницу на главной улице их бурным потоком подхватила толпа, торопившаяся на казнь. Стар и млад, лавочники и ремесленники, мужчины и женщины, отцы, тащившие на плечах детей, старушки, опирающиеся на палочки, торопились на рыночную площадь, сияя от восторга и предвкушения занимательного представления. Это зрелище вызвало у Элен и Аиртона отвращение. Казалось, люди спешили на цирковое выступление или карнавал. Доктора переполняло чувство вины и стыда. Это он виноват в смерти мальчика. Как мало он сделал ради его спасения! Чем он смог помочь его бедной семье? Одних благих намерений оказалось мало. Неужто Нелли права, и он только умеет «повсюду совать свой нос»? А он еще верил в китайское правосудие и дружбу с мандарином! Слепец!
С минуты на минуту он сможет увидеть китайское правосудие в действии. К вечеру три отрубленные головы поместят в клетки, которые повесят у городских ворот, и все вернется на круги своя, будто ничего и не произошло. Останется только запись в архивах
Доктору хотелось закричать от тоски и осознания бессмысленности происходящего, отчаяния от той легкости, с которой китайцы распоряжаются человеческими жизнями, пусть даже если речь идет о жизнях крестьян. По-видимому, они действительно совершили чудовищное преступление, в котором их обвиняли. Но почему мандарин так торопится избавиться от людей, ставших свидетелями последних часов жизни Хирама? Почему доктору никто не сказал о суде? Хирам был иностранцем, разве он не попадал под действие законов экстерриториальности? Со стыдом доктор понял, что главным образом злится потому, что мандарин не поставил его в известность о происходящем и таким образом отрекся от дружбы с ним. Когда пыль на улице улеглась и доктор поднял кулак, грозя нескольким опоздавшим, спешившим на рыночную площадь, воображение нарисовало бесстрастное жестокое лицо мандарина. Мандарин сардонически улыбался, будто издеваясь над доктором и всем тем, чего Аиртон хотел достичь.
От мрачных мыслей доктора отвлек приятный, хорошо поставленный голос:
— Доктор Аиртон? Мисс Дэламер? Не ожидал вас здесь увидеть. Вы на казнь или с казни? Надеюсь, я не опоздал.
Доктор поднял взгляд и в ярком свете солнца увидел силуэт Генри Меннерса, восседавшего на лошади. Меннерс был со вкусом одет в твидовый костюм, котелок и коричневые кожаные сапоги. Серая кобыла, на которой сидел Генри, фыркала и шаловливо мотала головой, но Меннерс, крепко сжимая поводья, не давал ей сдвинуться с места.
— Доктор провожает меня домой, — ответила Элен. — Он говорит, здесь не место молодой девушке.
— Разумеется, — кивнул Генри. — Казнь — довольно мерзкое зрелище. Впрочем, я сперва подумал, что после пережитого в Фусине вы стали испытывать в большинстве своем не свойственную дамам тягу к подобным зрелищам.
— Вам не о чем беспокоиться. Мне вполне хватило того ужаса, — ответила она. — Однако мы не смеем удерживать вас от развлечений, которые вам по вкусу.
