Дворянин из Рыбных лавок полностью

— А так. Еще раз отпели и повезли в семейный склеп.

— Вот как! Важно знать, где он находится.

— Точно того не знаю. Но у этих Понятинских земли, а значит, и фамильных склепов, предостаточно как на подмосковских землях, так и на цесарских. А поскольку она родилась на Галичине, то…

Горлис чуть не подпрыгнул от догадки, к которой его подталкивал Кочубей:

— Но если Стефанию повезли в склеп, расположенный в галичанских землях, то, получается, что Марцин или его посыльный должны были сходить в Австрийское консульство — выправить бумаги для перевозки тела через Радзивилловскую и Бродскую таможни.

— Саме так!

— Значит, Понятинского можно подозревать в том, что это он или же кто по его поручению выкрал из кишиневского конверта письмо Гологордовского? — Степан утвердительно кивнул головой. — Но ежели идти дальше… Неужели это он мог убить Ежи, а потом еще и сестру?

Степан только развел руками:

— Эти Понятинские имеют славу странных. Оба неодружені. На балы-маскарады, приемы разные, каких в Одессе хватает, почти не ходят…

— Не ходили.

— Так — не ходили. Всё больше друг с дружкой общались. И я довольно легко могу поверить, что пан Марцин стрельнул пана Ежи, считая, что тот плохо влияет на сестру, мешает ей жить. Совсем трудно представить, что он мог убить сестру. Хотя кто знает, какие они «странные»… Возможно, и такое, что Понятинский — не убийца, но письмо велел похитить, поскольку узнал о нем и посчитал, что там нечто может портить репутацию ему или его сестре.

— Пан Марцин утверждал мне, что людей такого высокого рода, как Понятинские, ничто скомпрометировать не может.

Степан только отмахнулся:

— Та ну… Брехни панские! Они любят о себе такое говорить, особенно магнаты. Но я ж и не заявляю, что это именно он сделал. Пан Марцин мог это сделать, а может быть, вовсе ни при чем. Слухай, что далее…

— Постой, Степан, тут такой еще вопрос. На отпевании не было Ланжерона. На кладбище он появился?

— Не, не было. Но там, во гробе, был один дорогой венок с двумя лентами в разные стороны, на одной — французская лилия, на другой — русский орел. Может, это как раз от Ланжерона.

— Почему он не пришел на отпевание?

— Та тут много чего быть может. Ревнощі разные, к примеру, от нынешней его жены. Или его прежние дела с поляками. У него, говорят, в войну в Польше коханка была. Еще — могли быть какие-то свои отношения с Понятинскими, со Стефанией. Думаю, нам это неважно… Ты слухай, что я еще скажу. Я ж прежде всего сходил на могилу Гологура-Гологордовского.

— И что там нового?

— Ничего!

— Ничего нового?

— Ничего вообще нет. Ни могилы, ни креста с надписью «Григорий Гологур» и пометкой J. H.

— Быть того не может!

— Ось і я так подумал. И перешел на католическую часть кладбища да побродил по ней в ожидании похорон пани Стефании. Но что ж я там увидел?

— Могилу Гологордовского?

— Так! Его уже перезахоронили. И надпись на кресте, да не том, что был, из двух кривых досок и трех гвоздей, а хорошем, солидном кресте, уже правильная — Jerzy Hologordowski. Так вот, процессия с гробом Стефании остановилась у этого креста, и впечатление было такое, что отпевают не столько ее…

— Да, конечно, ее же в храме отпели.

— …сколько Гологордовского. И последнее важное наблюдение с цвинтаря. У его креста было два венка. Один — с бело-красной лентой, другой — с красно-белою.

— И что сие значит?

— А вот не знаю. То есть не совсем не знаю. Наполовину. Скорее всего, перезахоронение Гологордовского организовал Понятинский. Так что один венок — почти наверняка от него.

— Вопрос в том — от кого другой?..

Натан начал припоминать статьи о флагах во французской Encyclopédie. Понятно, что белый и красный — польские цвета. Но флагов с такими же цветами в Европе столь много… Особенно среди германских государств. К тому же эти европейские войны вообще всю геральдику перевернули. Да еще это могут быть и цвета от семейного герба.

Из размышлений вывели слова Степана:

— Так, много что может быть…

Тут оба почувствовали, что засиделись и мысли замедлились. Чтобы размять ноги, прошлись по хутору. Степан увлеченно рассказывал обо всех постройках, возах, волах, конях, о каждом дереве, каждом кустике, любой травинке. Из его описаний выходило, что у всех этих сущностей есть свои характеры и предпочтения. Натан подумал, что такое описание может заставить иначе взглянуть на формулу философа: «Всё действительное — разумно».