Дворянин из Рыбных лавок полностью

Ярына с гордостью показала Натану ящички с гренами, из которых должны будут вылупиться ценные черви. В одном даже дверку приоткрыла, внимательно глядя, чтобы какая гадость туда не залетела. Услыхав, что у семейства Буонапарте тоже было такое хозяйство, но оказалось разорительным, трижды сплюнула и высказала надежду, что семейству Кочубеев повезет больше, нежели корсиканскому…

Когда Натан вернулся в беседку, Степан уже закончил чтение и пребывал в глубоких размышлениях. При сём курил и попивал кисель солнечного цвета и вкуса.

— Знатно, Танелю, ты там всё подчеркнул. Толково. Я по тем пометкам шел, как за шелковой нитью. Потому — быстро.

— И что скажешь?

— Міркувати треба…

— Вот я думаю, как там странно всё. Изумляюсь просто, кто же из российских чиновников в Одессе, да еще с «постом», не просто соглашался общаться с Гологордовским, но и взял для исполнения ответственного тайного задания? Уж не нафантазировал ли он этого «сослуживца»?

— А мне, знаешь, что сдается? Не такой уж он полоумный, этот Гологордовский. И в его «сослуживца» с «постом» в Одессе нужно верить.

— Отчего же?

— Давай с самого начала вспомним, как дело йшло.

— Давай. Только ты говори, потому что я вчера так начитался, что голова забита всем этим. Воздуха в ней нет, как бы. Фактам слишком тесно, не повернуться.

— Ото верно, друже, — усмехнулся Степан, — а у меня голова ныне почти пустая. В ней два воза с солью легко разъедутся. Отже, в чем соль, поищем… Через что всё начиналось? Умер, причем наглою смертью, рыбный торговец. Отчего, если честно, власти засуетились «по-особому»? Потому что лавка пристреленного — на откупе у Абросимова. А над ним «особенный» Вязьмитенов гетманствует. Так, ничего я не перекрутил?

— Нет, всё верно.

— Потом ты находишь одёжу дворянскую. Потом еще — обрывки записей с высокими политическими размышленьями. И с польским присмаком. Вот тут, кажется, самая большая тревога у властей наших разлюли-любимых. Через почему?

— Потому что император вскоре должен приехать.

— Отож! Это важное событие для города. И каждая сторона со своими атаманами хочет свое решение продвинуть и закрепить. Вот тут уже кроме чиновной державной власти, которая с местной русской партией, начинают и другие беспокоится. Хто?

— Греки.

— Так. Они всё больше по денежной части волнуются. И понятно почему. Оттого как с других боков не ущучишь. Со стороны веры их не тронь, вера-то греческая, это еще они Москву ущучить могут. Земли у греков под Россией нет. Почти вся — под турками, Республику Островную — и ту англичане отобрали. Тут ясно… А вот ляхи чего волнуются?

— Потому что поляки. То есть ляхи, по-твоему.

— Саме те. На поляков теперь всё легко списывать, если где что в России не так. Никто ж в Московщине не поверит, что они державу свою восстановить не мечтают. Потому их при любом случае придавливать будут. А они каждый раз бузить станут. И тут пока не перекрутил, так?

— Так.

— Вот мы на горку в наших любезных отношениях с властями и вышли. А что же дальше?

— Дальше Дрымов первым начал секретничать насчет того, кто по документам хозяин хутора на Средних Фонтанах, где жил Гологур-Гологордовский. Так что всё с горки покатилось.

— От! — воскликнул Степан, подняв правую руку с трубкой. — Саме те. Те саме!

На последних словах у Натана перед глазами на мгновение вспыхнуло английское The same. «Надо же, — подумалось, — какое совпадение забавное».

Степан продолжил:

— Ось тут ты узнаёшь фамилию подложного Гологура. События становятся гуще, а отношения — острее. Убили Понятинскую, тут же следом выкрали письмо у цесарцев… — (Кочубей любил называть австрийцев так, по-старому.) —…Мы же с тобой с местными властями русскими общение еще больше теряем. Дрымов вообще говорить не хочет.

— Или не может.

— Ага — или не может. Ему паркан навколо этого дела поставили, боясь, что сболтнет не к месту. И вот Афанасий свет Сосипатрыч отсылает тебя на разговор с Вязьмитеновым. А что ж тот?

— Внешне — изображает большое волнение в связи с гибелью аристократки. Но реально ничего не делает и делать не приказывает. Фактически останавливает расследование.

— Я тебе еще другое скажу. В городе последний хлопчик, вот такой дрыщ мелкий, рассказывает, что то ли поляк богатую коханку прирезал, приревновав ее к ее же брату, то ли брат убил сестру, застукав с коханим.

— Да, и в канцеляриях одесских примерно так же говорили, только в выражениях более изящных.

— Ага. И вот теперь у меня до тебя новость цікавая, наисвежайшая… — Кочубей смачно длинно затянулся трубкой.

— Степко! Ну, что там, говори — не тяни.

— Я ж сегодня ходил на кладбище. Посмотреть, как Стефанию хоронить будут.

— Ах да! Я в храме был на отпевании. И потом ее повезли на кладбище.

— Так ось — панночку не похоронили.

— Как?