Дворянин из Рыбных лавок полностью

— Так вот оно что! Вот отчего эти бюрократические двусмысленности с Бессарабской областью, с ее руководством, канцеляриями.

— Именно оттого. Не один я полагаю, что глупо превращать казаков и иных инициативных людей в крепостных рабов. Это ж вопреки тому, что в мире деется! Вот даже африканскими неграми торговать запретили.

— Но пока лишь северней экватора.

— Да, господин Горли. Ну а разве мы с вами находимся южнее?

— Нет. Северней, разумеется, — усмехнулся Натан.

— И в моих остзейских краях крепостное право как раз сейчас отменяют. Сначала в Эстляндии, теперь в Лифляндии и родной мне Курляндской губернии. Сие — ход истории, противиться которому бессмысленно. Я горячо принялся за дело. Однако уже на первом этапе понял, как трудно вести переговоры, обладая исключительно официальным статусом. И тут мне, как я тогда думал, повезло. Я встретил в Одессе Ежи Гологордовского.

— Извините, а откуда вы его знаете?

— По совместному пребыванию в Кракове. Знавал его там как толкового военного, обладающего немалыми дипломатическими способностями. В австрийскую кампанию 1809 года обстановка в Кракове и округе была непростая — все со всеми конфликтовали, никто никому не доверял. Что долго говорить! Довольно будет сказать, что в одном случае Ежи просто спас мне жизнь, погасив назревавший и безнадежный для меня конфликт. А в другой раз я его спас и… еще одну даму, уже от наших солдат… И вот в прошлом году я взял его на довольствие, уговорив — для большого дела — согласиться на маскировку под торгового человека, уездного мещанина Гологура. И он начал вести переговоры со многими заинтересованными сторонами. До поры до времени — вполне успешные. Мой, теперь уж наш план начинал обретать всё более ощутимые абрисы. Мог ли я представить, какую ошибку совершал, делая ему подарок на Рождество?

— Чем же может быть страшен рождественский подарок?

— Что вы спрашиваете, когда сами знаете?!.

Горлис удивился такому ответу. Но не стал выводить собеседника из какого-то заблуждения. А тот тем временем и сам продолжал:

— Да, это был шутливый набор, состоящий из двух предметов. Гравюра с изображением брига L’Inconstant, на котором Наполеон вернулся во Францию. А также пьеса L’Inconstant французского автора, с частичным переложением на ноты в виде десятка арий на французском и итальянском языках. Музыка была какого-то анонима, но, насколько я успел заметить, прочитав несколько страниц, довольно грамотная. Особенно вот это место удачное. — Шпурцман напел музыкальную фразу, в которой Натан узнал отрывок арии, исполнявшейся Финой в Одесском театре. — И гравюру, и партитуру я встретил одним декабрьским днем в Красных рядах. Такое совпадение показалось мне чрезвычайно забавным. Вспомнив, что обязан Гологордовскому жизнию, я решил сделать ему такой милый рождественский подарок.

— Роковое решение…

— Да! Сам я видел смысл такого Präsent’а в шутливом иллюстрировании латинского изречения о зыбкости славы мира. Но я не учел, что воевал преимущественно с другой стороны, против Бонапарта. А Ежи — всегда и только вместе с французской армией. Я не представлял, что у него может быть столь горячечное отношение к Наполеону. Коварство положения, однако, заключалось в том, что внешне он оставался почти таким же, что и раньше. Первый раз я насторожился, когда увидел надпись Inconstant большими деревянными буквами на фронтоне дачного дома. Но я наивно подумал, что сие — столь же шутливый знак уважения в ответ на мой подарок. Потом в нашем Театре прошла комическая опера L’Inconstant с узнаваемой мелодией. Когда я спросил Ежи, как ему удалось десять арий превратить в спектакль, он только загадочно улыбнулся. Но и это меня успокоило. Я ошибочно увидел в том шутливое отношение к L’Inconstant, похожее на мое.

— А когда вы впервые заметили беспокойство?

— Некое странное возбуждение в Ежи я почувствовал еще в феврале, когда все узнали о скором восшествии на шведский престол Бернадота[44]. Однажды, уже в марте, приехав в дом на Средние Фонтаны, я увидел на стене подаренную мной гравюру, оправленную в дорогую золоченую рамку. Само по себе это было невинно. Но, посмотрев в окно, узрел, что нет чудесной робинии, которую я сам сажал! И каждую весну ждал ее цветения и аромата. Выйдя меж делом во двор, я понял, что дерево спилено. Причем срез пня абсолютно чистый, определенно — робиния не была больна. Ответ Гологордовского на мой вопрос, зачем спилено здоровое древо, мог представляться шуткой, иронией, сарказмом. Но мне показалось, что он произнес его совершенно серьезно.

— Что ж он сказал?