Дворянин из Рыбных лавок полностью

— Могли б, особливо якби Вязьмитенов посодействовал. Но от этого Архипа вином густо несло. Говорят, после ее смерти пил совсем сильно, с утра еще как-то свои воинские обязанности выполнял, а как стемнеет и по глуху ніч — до усрачу… Ну, давай, что ли, и его помянем. Какой бы ни был, а всё же живая вечная душа.

Натан опрокинул рюмку. И подумал, что никогда не видел этого человека, давшего фамилию Марфе-Марте. Каким он был, чем жил, что думал? Почему так бил супружницу? И от чего умер столь быстро после ее гибели? Может, вправду любил, хоть и относился так жестоко, несправедливо. Или просто без ее призора совсем колесо со стержня съехало, оттого и сверзился с обрыва… Выходит, он был старше жены на 20 лет. Что за история там? Почему она, такая умница да красавица, за него вышла? Или, может, насильно отдали… Никто теперь не скажет, не объяснит…

Вспомнилось, Марта говорила, что, выпивши, муж вел себя, как в городе, отданном на разграбление. А сколько ему было в 1790 году? Девятнадцать? Может, участвовал в знаменитой измаильской резне. Говорят, славные суворовцы после штурма там немало позверствовали. Боевой и мародерский путь Архипа Ласточкина можно установить через военное ведомство. Но нужно ли?..

— Что задумался, Танелю?

— Да так, Степко, вспоминаю, что было.

— И я теж. Ныне, когда мы с тобой знаем всё главное, и про дрібниці разобраться хочется.

— Хочется.

— Помнишь, ми дивувалися, как после твоей с Дрымовым поездки на хутор наше расследование тормозить начали. Гадаешь, это всё Шпурцман?

— Да. Но не только.

— А хто ще? Вязьмитенов?

— Конечно. Его это дело со многих сторон касалось. Изначально — чтобы родственнику Абросимову бед не было ни в одесских застройках, ни в обустройстве порто-франко. Когда ж нашлась дворянская одежда, появилась возможность подшить это в папочку об охране государя императора накануне его приезда. Ну и полячишек разных ущучить.

— Да уж, ляхов они не любят. Но как думаешь, дело это они вместе гальмували, слаженно чи каждый отдельно? Ты там, в канцеляриях, лучше за меня знаешься.

— Думаю, и так и так было. Шпурцман отвечал за подготовку доклада по части военного ведомства к приезду Александра I. В ланжероновских канцеляриях эта часть доклада должна была стать самой главной…

— Отако! А что ж они теперь делать станут?

— Собрали всех аврально. Пишут что-то… Но не думаю, что хорошо получится. Так я вернусь — к рассуждениям.

— Ага.

— Вязьмитенов же отвечал за безопасность августейшей особы, попутно решая финансовые дела шурина. Со Шпурцманом он общался во время совещаний. И видимо, там у них в какой-то момент сложился хороший контакт, сотрудничество. Потом, когда мы пошли в расследовании в правильном направлении, Шпурцман начал через Вязьмитенова аккуратно дело притормаживать.

— А мог Вязьмитенов догадываться за то, что помогает убийце?

— Нет. Точно нет. Он не стал бы так рисковать. Зачем ему это?!

— Так зачем же тормозил? Чи он такой дурень?

— Не столько даже дурень, сколько своеобразно мыслящий тип. Канцелярский. Особистский. Для коего неважно, что было, что в действительности происходит. Для него важно только, как это будет подано! Для Вязьмитенова дело потеряло смысл, когда стало ясно, что это не угрожает особе императора и негоции Абросимова. Разве что оставался интерес полякам насолить. Но то уж так — из любви к искусству. Тут всё понятно. Мне, признаться, с Дрымовым куда интереснее. Насколько он в сии дела посвящен был?

— Да ему что! Начальство приказало — он сделал…

— Постой, Степко, я тебе как-то рассказывал, как у Афанасия икона чудесно серебром прирастала?

— Так.

— Я, кажется, понял, с каких доходов!

— Цiкаво. И с каких?

— Одна порция серебра, благодаря Стефании, другая — Ставраки. Они от Дрымова получали информацию о произошедшем. Больше не от кого. Вот, стервец, получается, похищения меня — на его совести.

— Ну, он же не мог знать об их планах, приторговывая тем, что имеет — своими полицейскими сведениями. Это ж его обычный товар.

— Получается, что для дела Афанасия проще купить, а меня — похитить. Потом у него на руках деньги, а у меня на голове — шишки.

— Саме так. И после того самому Дрымову всякое сокрытие было на пользу, чтобы меньше о его служебных провинностях думали.

— Вот же стервец!

— Танелю, ну, такой он. Ты ж и сам его знаешь. Афанасий наш, Сосипатрович, человек не так чтобы хороший, но… приличный. Насколько се возможно для русского полицейского. Ты когда в тюрьме был, я с ним общался. Он защищал тебя, как мог. И не только потому, что такова позиция одесской управы благочиния, «полимейстерства», как ты говоришь, но и от себя лично тоже.

— Тем более что я… что мы ему карьеру делать помогаем… Послушай, а что ж он при таком хорошем отношении меня из тюрьмы не вывел? Сам завел, сам бы и вывел.

— А вот чего! Чтоб оставалось ощущение отстраненности. Вязьмитенов-то из Одессы никуда не уехал.