Прочувствовав сие, Натан продолжил декламацию более вдохновенно, выходя на коду. Да еще скромно и как бы незаметно (это особенно хорошо у поляков получается, есть чему поучиться) перекрестился на последних строчках отрывка: «
А следом Натан сказал, что друг из Вены пишет, будто в Одессу в течение последнего года приезжал некий австриец, польского, правда, происхождения. Но человек очень культурный, большой поклонник Новалиса, который у него… да не только у него, а у всей его семьи просто кумир. И он, кстати, сей человек — заядлый коллекционер, имеющий автографы великого поэта-философа! Горлис врал вдохновенно, быстро, напористо, не давая собеседнику сойти с тропинки нужного настроения.
— Представляете, господин Фогель, сколь непознаваемо гармоничен сей мир! Вот здесь, рядом с нами, в Одессе, ходит человек, обладающий бесценными свидетельствами жизни и творчества нашего любимого поэта.
— Да-а. А что венский приятель писал вам об этом соотечественнике и зачем?
— Говорил: ежели мне скучно будет и захочется в Одессе пообщаться с умным культурным человеком, то… Но вот беда какая, венский приятель подзабыл его фамилию, знаете, они у поляков бывают такие сложные, непривычные. Помнит, что, кажется, на Г и далее — как-то сложно. Я признаться, давно хотел найти сего человека, но…
— А что ж вы, господин Горлиц, ко мне не обратились. По такому редкому случаю я бы помог.
Натан округлил глаза от такого кощунственного предположения.
— Как можно, господин Фогель?! Это ж запрещено — разглашать посторонним фамилии становящихся на учет в консульстве.
В глазах начальника канцелярии вновь появился всё тот же холодноватый блеск чиновного размышления. И вправду — нарушение инструкции. Но, с другой стороны, столь незначительное: ну, кому и как может повредить знание фамилии восточно-австрийского поклонника великого Новалиса?
Фогель молча вышел из комнаты и, как хотелось верить, пошел рыться в картотеке. Через минуту он вернулся с листом бумаги в осьмушку, на которой было написано: «Ежи Гологордовский. Март 1817».
— Да, приходил такой в одесское Консульство Австрии год назад, — сказал чиновник, показывая Натану запись. — Но более не появлялся.
— Ах, какая жалость! — совершенно искренне воскликнул Натан. — Ну, то есть, с другой стороны, я счастлив, что нашел такого искреннего любителя Новалиса в вашем лице. Но, согласитесь, втроем с этим господином Голог… Гологур…
— Гологордовским. Прав ваш венский приятель. Фамилия и вправду непростая.
— Втроем с господином Гологордовским нам было бы интересней порассуждать о поэзии и натурфилософии.
— Да, конечно. Я буду очень рад, ежели господин Горлиц найдет господина Гологор… Гологордовского. И ежели это получится, не забудьте, что я буду счастлив выкупить автограф Новалиса.
— Разумеется, господин Фогель, буду помнить.
— Да, и автограф Новалиса — во что бы то ни стало!
Натан ждал, может, Фогель отдаст ему осьмушка с важной надписью. Но тут он ошибся, начальник канцелярии не настолько уж потерял осторожность, чтобы оставить вещественное свидетельство нарушения инструкции. Фогель порвал бумагу на мелкие кусочки. Однако и их не выбросил в мусорную корзину, как можно было ожидать, а положил в карман.
Горлис ничем не выдал своего разочарования. Тем более что разочаровываться, по большому счету, было не от чего. Он и так узнал всё, что хотел.
Сложив рабочие бумаги, Натан начал собираться. И когда он, держа в руке цилиндр, уже готовился выйти в дверь, Фогель еще раз повторил, прощаясь:
— Всего доброго, господин Горлиц. Итак, автограф Новалиса — во что бы то ни стало!
— Да-да.
— Но за разумную цену…
— Несомненно.
Натан пообещал.
Он шел по улице чуть ли не вприпрыжку. Он добился большого успеха, узнав настоящее имя погибшего, «дворянина из Рыбных лавок». Не Григорий Гологур, а Ежи Гологордовский! Дальше будет легче, дело пойдет быстрее.
Итак, «дворянин из Рыбных лавок» — не Григорий Гологур, а Ежи Гологордовский. С такой важной новостью Горлис отправился с Дрымову. По дороге он думал о том, что их прежние рассуждения со Степаном оказывались верными, в общем-то во всем. И теперь, кстати, ясною становилась краткая надпись, сделанная на его кресте: J. H. —
