Сон был тяжелым, беспокойным. Под утро снились сюжеты из Торы или, если угодно, — Библии. Ближе ко времени пробуждения состояние сна становилось всё более странным. Натан понимал, что спит. Но в то же время какой-то частью разума как бы бодрствовал, смотрел на сон и на себя со стороны. И вот эта часть Горлиса ругала его за то, что он ну совсем уж забыл про Субботу. Мало того, что вчера работал, ездил к Спиро, так даже и самой малой молитвы не прочитал. «Как не прочитал? — возмущалась другая часть Натана. — Неправда!..» — «Правда! — спорила строгая часть Натана, — то вовсе не молитва была, а какое-то невразумительное бормотание, без души, без сердца, не искреннее». И тут же, во сне, обе части Натана вдруг объединились и начали горячо возносить слова молитвы. А потом, в какой-то момент, они вдруг опять раскалывались. И первая, строгая его часть немилосердно бичевала вторую — за недостаточную искренность перед Б-гом, за лицемерие.
Потом в сон вдруг пришли дочери Лота. При том, что Лотом оказался почему-то сам Натан, в жизни отнюдь не старый, скорее, совсем наоборот. Но дочери Лота из сна начали соблазнять его. И Горлис не мог понять, что удивительнее. Что он вдруг враз стал стариком с бородой, как у Спиро, или что его соблазняют его же дочери? Приглядевшись, Натан вдруг увидел, насколько Лотовы дочери, обе, похожи на Марфу. Или на Марту. Нет, скорее, на Марфу, поскольку к Марте он еще не вполне привык. «Марфушка», — захотелось сладко сказать.
Но тут юноша Лот проснулся и увидел, что горячими, быстрыми, повсеместными поцелуями, и не во сне, а наяву, его покрывает
Когда всё свершилось, Росина жалась и ластилась к нему. Чувствовалась, как она соскучилась и жаждала его. Притом, что вообще не любила приходить в Натаново жилище. За всё время близкого знакомства, так бывало раза два или три (и тоже, конечно, по субботам-воскресеньям, когда Марфа не является хозяйствовать). Потому Натану не составило особого труда уговорить Росину сейчас же собраться да пойти к ней домой.
«Отчего ж невозможно? Возможно и желательно. Пошли!»
Кажется, никогда еще Натан не находился в своем доме с такими треволнениями и не покидал его с таким облегчением. Когда ж он оказался в квартире сестер, в Росининой комнате, то на него вдруг нахлынуло какое-то не вполне понятное чувство узнавания. Здравствуй, шкап! Здравствуй, кресло, здравствуйте, стулья, будь здрав, секретер! За то время, что он здесь не был, и думал, что, может быть, никогда не окажется, произошло столько всего: смерть, приключившаяся на его глазах; измена, случившаяся с его участием. Горлис вдруг почувствовал, как дорого ему всё, что есть в этой комнате:
И после того они оставались в постели. У Натана сегодня был «клубный день», в который его никто не контролировал. Росина же утренний набор упражнений сделала еще до похода к нему, а теперь времени до репетиции имелось еще много.
Они легко и весело болтали о том о сём. О театре, о новой комической опере, которую заканчивают ставить к русскому Дню дурака. В разговоре вышли на то, отчего ж всё-таки в последнее время Фина столь грустна. Оказалось, дело не в грубом «благодетеле», как думал ранее Натан, а в том, что ее «воздыхатель» куда-то исчез.
— Расстался с ней, сбежал без предупреждения, изменил? — Последнее слово Натан произнес как-то неловко, прямо-таки спазмом горло перехватило.
— Нет уж, — ответила Росина. — В том-то и дело, что исчез внезапно, когда у них всё было хорошо. Вот сразу после ее поездки в Кишинев и исчез.
— В Кишинев?
— Да, ну что же,
— Да как ты подумать сие могла? — возмутился Натан, кажется, вполне искренне. — Разумеется, про
— Ах да, видно, про место вояжа я не сказала. Но разве так важно, куда она ездила. Важно то, что на наше торжество мы были здесь совсем одни.
