Пауза затягивалась. А Натан чувствовал, что Росина что-то еще хотела сказать и сейчас еще не совсем раздумала, но он своей резкой фразой всполошил ее немного. Нужно переждать, и она сама скажет. Так и вышло.
— А еще, — призналась Росина. — Сестра эти бумаги мне отдала.
— Как тебе? Зачем?
— Глупенький ты мой. А кому ж еще? Ко мне-то ее «благодетель» точно не заходит. К тому ж и я на тех двух языках не читаю.
«Зато я читаю!» — чуть не вскричал Натан. Вслух же сказал другое:
— Послушай,
— А ты откуда знаешь? Ты что, читал их? — Росина разомкнула объятия и легла на один бок, отставив в сторону локоть и опершись головкой на ладонь.
О, как прекрасна сейчас ее грудь, кажется, тоже слегка рассерженная, как и личико. Но нет-нет, нельзя отвлекаться.
— Да если бы я их читал, я бы всё уже без тебя знал, а не спрашивал. Напротив, мне показалось, что это либретто, постановочные росписи твоих спектаклей. Думал посмотреть, но не смел трогать без твоего разрешения. Хотел как раз спросить его. Но когда ты заходишь, я обо всем забываю.
Росина рассмеялась и вновь обняла его.
— Да, то были его бумаги. Я теперь их подальше, в секретер перепрятала.
— От кого?
— От Фины! Она как зайдет ко мне, как увидит, плакать начинает и порывается их порвать. Говорит, что сии прожекты его, наверное, и погубили…
О боже! Натану трудно было представить такую двойную насмешку провидения. Судьба дважды — дважды! — подбрасывала ему подсказки. Да нет, не подсказки, а подробные объяснения, что происходит да почему. А он оставался слеп и глух, не умея различить их. Сначала он упустил письмо Гологордовского в Австрийское консульство. А теперь был близок к тому, чтоб тем же манером потерять деловые записи «дворянина из лавок»… Хорошо, что Видок этого не видит. И никогда об этом не узнает. Если, конечно, он сам ему в письме не расскажет.
— Натан, а почему ты смеешься? — спросила вдруг Росина.
— Это от облегчения,
Росина нашла такое объяснение естественным, и они затихли в объятиях, будто утомленные долгим разговором. Только у девушки наставшее успокоение и молчание были искренними, а у Натана — нет. Он думал о бумагах, упрятанных сейчас в каком-то из отсеков секретера. Он не может допустить, чтобы и они исчезли, были кем-то похищены, порваны. Или просто стали для него недоступными.
Нужно как-то выпросить их у Росины. Но как? Натура артистическая, она бывает так тонко чувствующей, такой недоверчивой. Одновременно она порой готова принимать за правду ложь, но… Как бы это сказать, ложь искреннюю, не натужную. А он сейчас исчерпался в этом разговоре, длинном и сложном, как открытый недавно мост Ватерлоо. Надо сменить обстановку! Натан первым нарушил тишину. Сказал, что пойдет в трактир, принесет горячий обед. Она поддержала такое предложение…
Фины в квартире всё не было. (Что-то Абросимов затянул с празднованием.) Натан за обедом был весел, нежен, остроумен, как он умеет. О бумагах Гологордовского сам не говорил, ожидая, когда Росина упомянет. И таки дождался. Девушка мельком вспомнила о сестре, которая сегодня должна прибыть на репетицию, не заезжая домой, сразу с отдыха за городом. Следом Росина вновь вернулась мысленно к бумагам.
Она колебалась, не зная, как поступить в случае нового слезного приступа Фины. Ведь Росина не давала порвать да сжечь их единственно из-за заботы о сестре. Ведь как часто бывает, что люди, сделав что-то сгоряча, потом жалеют. А здесь всё же — записи, сделанные рукой любимого человека. Но, с другой стороны, нельзя всё время думать за кого-то. И может, правильней будет вернуть бумаги сестре. Пусть та сама решает и после того ни на кого не пеняет. Кто знает — может быть, сии записи действительно гнетут Фину столь тяжким грузом, что не дают душевно распрямиться. А ежели их не будет, то ей станет легче.
Высказав такие рассуждения, только более эмоционально, долго и путанно, Росина посмотрела на Натана вопрошающим взором. И этот взгляд он тоже любил, поскольку чувствовал, что решения ждут от него — и это казалось лестным. Ведь Росина была чуть взрослей его, но в общении с ней он всегда ощущал себя старшим, а то и старым. И, как понял со временем Горлис, это было не случайно. Росина ездила на антрепризы и гастроли со старшей сестрой. Оттого привыкла быть в роли младшей, несколько своевольной, но при необходимости всегда имевшей возможность спросить совета у близкого человека. Теперь таким близким человеком, кроме Фины, был еще и Натан. В текущей ситуации это было именно то, что ему нужно. И он заговорил намеренно тяжеловатыми словами, вселяющими уважительный трепет в артистические натуры.
