— Ну, а раз так, то надо соображать, что мы, бреховские, должны за степь держаться. Больше нам податься некуда. Другие вотчины нам борозды не дадут. Степь наша! Мы за нее помрем! А этих пришлых нам не миновать гнать отсюда. Быть того не должно, чтоб на нашей земле сидели чужие! Они теперь и банку не платят, никаких чертей не знают, а мы на них будем глядеть? По своим местам растурим!
И, чтоб не дать словам остынуть, Колыван тряхнул четвертью, топнул об пол и начал наливать по третьей.
Выпили молча, будто вместе с мутным спиртом приняли внутрь смысл слов Колывана. Первым раскрыл рот Шабай. Рванув пальцами уголки воротника шинели, он сверкнул рыжим золотом ресниц и решительно выкрикнул:
— На Дворики и надо-то всего десять человек. Мы их на щепки в час раскидаем!
Он толкнул в бок Пашку, тот икнул и сипло выговорил:
— Мы их двое прикончим за день. По хорошей банке за скуло, и все…
Москалец с Серегой пустились в обсуждение плана. Серега говорил истово, будто пересекал визгливый поток выкриков охмелевшего Москальца:
— Теперь народ взбудоражен. Только шукни. Я и говорю: у всех наболело!
— Степь — она наша, кровная! За нее сердце болит у старого и малого. Чужие люди, а? В нашей? Пришли бо́ знать откуда!
Крики гостей наливали грудь Колывана теплотой. Он чувствовал себя среди них самым умным, — никто ведь не сказал первого слова раньше его! В успешном очищении степи от пришельцев ему чудился почет соседей, прибыток и лучшие полосы унавоженной земли дворичан.
Четвертная бутыль сменилась бокастым штофом. Колыван не жалел спирта, все подносил, подогревая горячие речи, и только когда Чибесихин ошалело повалился со скамейки на пол, а Серега диким голосом затянул песню, он встал, давая знать, что беседа окончена.
Дворики источили Колывану горло. Он не мог забыть старой обиды Борзых, его озлоблял всякий слух о хорошей жизни хуторян, он не мог равнодушно видеть их опрятные, обсаженные ветелками поля, будто смеявшиеся над неразберихой бреховской чересполосицы. Первые вести о революции он воспринял как крушение закона, охранявшего Дворики. Он ждал, что новая власть сейчас же приступит к выселению хуторян, направит их на свои места, и очень был удивлен, когда власть не только не занялась этим, но на каждом шагу подтверждала незыблемость «установившегося землепользования», ретиво охраняла барские имения и поля. Выбор Зызы в уезд лишил Колывана последней надежды на приближение часа расплаты за давние обиды.
После попойки он вскоре учуял, что гости пили его спирт недаром: на селе все дружнее стали говорить о Двориках, мужики грозили скрытым за полевым увалом хуторянам, а бабы поджигали мужиков, изъеденные завистью к сельской родне, огрузившейся всяким добром на разгроме княжеского дома.
Довольный таким оборотом дела, Колыван выходил на сумеречные загумна, шел по твердому, как сварившаяся известь, снегу до самого Телятника — мелкой лощинки, поросшей обкусанными дубовыми кустиками. Отсюда Дворики видны были, как на ладони. Вечерний мороз хватал за щеки, вязал бороду в жесткие ледяные колечки. В глазах, утомленных снежным сиянием, дали текли, приобретая фиолетовые оттенки. Колыван смеялся мелко и длинно:
— Жители! Ах, котяхи коровьи!
Смех переходил в злобный клекот, перехватывающий горло сухотой.
Отсюда Колыван шел широким шагом, легко скользя по снегу, будто летел, начиненный разыгравшейся решимостью.
Сельские собрания в Бреховке происходили почти каждый день. В десятый раз за осень выбирали комиссара, ибо вокруг этой должности шла жестокая борьба партий. Каждая слобода хотела выделить своего начальника, солдаты не терпели богачей, а богачи видеть не могли солдат — напористых, непоклонливых, готовых в любой момент заехать в рыло.
На собраниях делили сахар, мануфактуру, сапожный товар, делили со скандалами, с бабьим визгом. Собрания увлекали всех, оживляли дни, насыщали жизнь содержанием.
Но люди более осторожные, видевшие дальше сегодняшних дел, эти люди теряли охоту к собраниям, настораживались: слухи были тревожны и сулили недоброе. В пригородных селах отряды красногвардейцев уже начинали наводить порядок, искали спирт, налагали контрибуции, а заодно вынуждали вывозить хлеб. Было над чем задуматься тому, у кого несколько урожаев береглось в амбарах, ригах, на потолках, в подвалах. Укрепление новой власти, чего так недавно желали люди, теперь страшило.
Первым сказал об этом Москалец — верткий всезнайка, часто отлучавшийся из дома и собиравший сведения о «делах».
— Власть наша дурная. Не охрану от ней жди, а разору. Вон в Самодуровке шесть тыщ хлеба качнули, да кондрибуции хлопнули тыщ сорок целковых. А с кого пришлось? Не с солдат же горластых. У них и всего жития — шинель да серая шапка. Из этого добра много не натрясешь. Самостоятельные мужики и отдулись.
Колыван выжидательно посмотрел в носатое лицо Москальца. Тот взволнованно крутил маленькой головкой, и длинные, в скобку, волосы при каждом повороте мотались наподобие подола кружившейся бабы.
— Неужели и к нам с тем же пожалуют?