— Гору хотим своротить. А она, гора-то, свое дело знает. Ее не своротишь, она тебе ляп — и в лепешку.
Звук этого голоса Матюха не раз слышал в снах, он шел из огромного скатка черной шерсти и был пугающе страшен. Матюха вскрикивал и, весь дрожа, просыпался.
Из детских игрушек дольше всех сохраняли неувядаемую привлекательность костяная, в пятак, пуговица с тремя дырками и медный позеленевший отвесок в форме колокола. Отвесок он потерял в год смерти отца в каменных ямах, а пуговицу хранил долго, последовательно пришивая ее к брюкам. Но и она не уцелела. На второе лето его пастушества она оторвалась во время бегства от Сальника, выгнавшего овец из вики и бежавшего за пастухами длинника два. С того времени в нем свила гнездо необъяснимая ненависть к этому рыжебородому мужику, и с его нелюдимым обликом он связывал утерю последней радости детства.
После смерти отца жизнь стала помниться отчетливее, но была тусклее. Через год по осени умерла мать, а на масленицу его подрядил в подпаски дядя Федор. Постом Матюха долго вил себе кнут, ждал таяния снега и во сне видел коров. Они норовили поддеть его на рога, он убегал от них, взмахивал кнутом, и чаще всего случалось так, что кнут обматывался вокруг рогов и коровы напирали на него, валили с ног. Он падал с лавки и, сидя на полу, плакал в потемках, трясся в испуге, не решаясь разбудить тетку или дядю.
Дню выгона скотины он обрадовался, как пасхе.
Он стоял на лужайке в ряду с большими пастухами. Около них на земле были разостланы скатерти, и бабы складывали к их ногам пироги, блины, куски мяса. Кругом было пестро от бабьих платков, от солнца и веселых голосов ребятишек. Матюха старался держаться прямо, поправлял картуз и тайно от всех любовался на свой кнут.
Потом из двора повалила скотина. Бабы бережно стегали коров свяченой вербочкой, а поп кадил голубеньким дымком и брызгал веником на коровьи хвосты.
Подтолкнутый своим товарищем, Матюха пошел за овцами. Он никак не мог сосредоточиться на своих обязанностях, вертел головой, а рядом мужики грубо шутили:
— Ого, какой кнутина-то! Больше самого пастуха. Ты бы его урезал, чудило. А то упадет концом в овраг и тебя сволочит за собой.
У Матюхи холодело под ложечкой, он боялся поднять от земли глаза, с трудом передвигал одеревеневшие ноги, и кнут в его глазах навсегда потерял цену.
За околицей стало легче. Овечье стадо пошло валами в сторону, а прямо от выгона по полю метались коровы, за ними с разнобойными криками бежали бабы и бессмысленно щелкали кнутами сразу охрипшие пастухи.
Непросохшая земля всасывала ноги, на лапти навертывались неподъемные пласты грязи. Овцы, ошалевшие от простора, шарахались по сторонам, прыгали через канаву. Пастух Филофей ругал Матюху, овец, баб и весь белый свет. Матюха, отупевший от криков, устали и злобы на овец, метался из стороны в сторону, падал и опять бежал.
К вечеру, когда овцы ворвались в околицу, Матюха присел на камне около канавы, ему захотелось плакать, но глаза были сухи, и грудь, казалось, опустела навсегда.
С тех пор годы до точности походили один на другой: зиму Матюха плел лапти, вил веревки, а лето ходил за стадом. Четырнадцати лет он молчком ушел от дяди в свою избу, почувствовал себя хозяином и счел для себя удобным раскланиваться при встречах со стариками.
Он знал, что на селе его считали чудаком, смеются ему вслед, но вместе с тем он с гордостью сознавал, что соперников на должность пастуха у него нет и не будет. Во время наймов пастухов с ним говорили только о ценах. Матюха чувствовал себя героем, говорил требовательно о кормах, о подпасках, мужики глядели на него ласково и нескладно шутили.
— Ты у нас, Мотя, чистый коровий бог. Скотина и та за тебя богу молит. Во ты какой!
— Слово, что ли, какое знаешь, что скотина так тебя любит?
— Прямо рай с тобой. Выгонишь корову и все равно отцу родному во двор поставишь — ни заботы, ни колготы. А бывало, крику сколько, скандалов…
Поля были раскиданные, узкие. Стиснутое хлебами стадо выбивало выжженные пары до пыли. Матюха, глядя на тощих, глухо кашляющих коров, злился на солнце, на мужиков, на самого себя. Он знал все мочажинки, проточные луговины и овраги, сберегал их и в порядке строгой очереди подкармливал на них перед вечерами стадо. На солнечном скате коровы тоскливо оглядывались на него, взревывали и сбивались в кучу. И когда Матюха решительно трогался к очередной лощинке, коровы дружно тянулись за ним, крутили головами и переставали кашлять.
Оторванный от людей, Матюха очеловечивал коров. В каждой из них он находил скрытое сходство с ее хозяевами, ненавидел одних и благоволил к другим. Он называл их по именам хозяев, давал им разные прозвища, которые очередными подпасками передавались на село и укреплялись уже за людьми.