— Создай мы идеальное хозяйство, со стопроцентной машинизацией, с применением всех достижений агронауки, и тогда наша работа будет неполноценна, если вокруг совхоза будет та же тощая крестьянская земля, чересполосица, переродившиеся и отощавшие хлеба. Мне говорят, это — дело районных агрономов, мы можем только им содействовать, а я считаю это неверным. Надо…
Его остановил укалывающий палец Стручкова:
— Постой. Я ведь тебе еще ничего не сказал. Ты моих планов не знаешь? А ячейка, она все обдумала, только у нее нет толчка. Ждут меня, а я и без того зарезан. Делать надо, это и без тебя, Петя, знаю, напрасно ты волнуешься… То, что ты говоришь, Федот, только начало. Важно стронуть мужика с печки, а под гармошку он и сам запляшет. А стронуть надо. От помощи я не отказываюсь. Поскольку есть мое влияние, я всегда поддержу колхозников. Я машиной, а ты, Петя, сам знаешь чем.
— Обо мне говорить нечего. Я…
— Вот-вот. Только надо систематически нажимать, чтобы не получилось так: в одном месте нажмешь, а в другом все наружу вылезет. Как мешок с творогом.
Говорили почти до зари. Когда Стручков ушел, Федот, растягиваясь на полу, сказал:
— А уж и здорово у этого мужика голова посажена! Прямо тютелька в тютельку.
Коротков, чтобы поддержать разговор, спросил:
— Небось на деревне тебя не особенно честят?
— Мужики-то? Ого! По первое число. А теперь и вовсе жди. Ну, да я не из робких, сам их на точку поставлю.
Федот промычал еще что-то, сапнул носом и тут же захрапел. Храпел он классически.
Начали поднимать пары. Матюха со стадом спустился в пологий овраг, сохранивший еще название Дубравы, хотя на рыжих скатах не было уж ни кустика и только кое-где еще торчали обкусанные колунами пни некогда величественных столетних дубов. Дубрава тянулась через все поле, и Матюха иногда добредал за стадом до самого начала оврага. Тогда он ставил стадо у степного прудика. Сюда приносили пастухам обед, и сюда же пестрыми ватажками брели полями бабы доить коров.
После дойки бабы присаживались к пастухам под раскоряченную, с выжженным стволом ветлу. Скидывали платки, отдыхали в жидкой тени. Матюха, лежа на брюхе, оглядывал баб — молодых, старых — и на всех лицах, спаленных загаром, видел следы забот, тягости домашней колготы́.
Молодые шутили с ним, спрашивали, почему долго не женится, смеялись при этом волнующе-длинно и с утомленным задором. Старухи заводили надоевшие разговоры о делах, раздували сплетни и вздыхали.
Тетка Фекла Сотскова — костистая, толстоголосая, почесывая под повойником серые жидкие волосы, недовольно оглядывала баб и обрывала их тягучие жалобы:
— И-и, бабочки, если нам обо всем тужить да жалиться, тогда земля заплачет. А я думаю, живешь, сыта, ну и ладно. Не до большого. — И вскидывала помутневший взгляд на Матюху: — Ты как, Мотя, думаешь?
— А мне, что думать? Я одна голова.
Бабы дружно отзывались:
— Его дело без хлопот. Отстерег лето, и целую зиму на печке отсиживайся.
— Один-то тоже не дюже отсидишься. Не говорите, бабы. — Фекла заботливо втягивала щеки и качала седой жидковолосой головой. — Одному жить — чужая мать наплачется. Это он такой крепкий, другой бы сбежал давно.
Бабы наперебой принимались перебирать неудобства жизни Матюхи, жалели его, и в голосах их появлялись материнские нотки. Матюха ковырял пальцем землю, на него сходила безвольная грусть.
За последние дни он усиленно обдумывал мельком сказанное агрономом о мужицкой свободе и свою жизнь. Ну, вот он пасет скотину. Почему это нужно? Если б не было стада, не было бы и пастуха. Не было бы пастуха, тогда должен всяк пасти свою корову. Значит, он дает кому-то свободу. А если землю также всю в кучу, пустить на нее машины, тогда мужики будут делать другое дело: что-нибудь строить, делать кирпичи или пойдут на сторону добывать деньги. А если будут деньги, народ будет добрее, умнее и лучше. Когда он додумался до этого, то горделиво вздернул плечи и крякнул:
— Вот это так!
И, снедаемый своим открытием, Матюха решил поделиться с бабами:
— Что я думаю, тетка Фекла?
Та отозвалась с добродушной готовностью:
— Ну-ка что, сынок?
Притихли и остальные бабы, поглядели на него. Матюха, волнуясь, с большим трудом выговорил первые слова:
— Вот… вы ходите доить коров…
— Ну да, а как же? — Фекла с любопытством глядела ему в рот.
— Сколько вы время на это тратите, устаете, все пятки оттопаете. А ведь это все зря…
Бабы переглянулись с усмешкой.
— А как же, милок, коровы сами, что ли, прилетят к нам?
Матюха в замешательстве привстал на колени и раскинул руки.
— Нет, я о другом толкую. Коров доить беспременно надо. Только если б доили не все, а сколько-нибудь, ну, хоть пять, а молоко после поделить…
Бабы глядели на него без смеха, даже Фекла не нашлась что сказать и принялась ковырять в ухе травинкой. Матюха потерял конец; слаженные мысли, облекаясь в слова, теряли свою убедительность, и он с тоской чувствовал, что бабы его нисколько не поняли и считают за сумасшедшего. Он шире замахал руками, словно выплывая из затягивающего круговорота, и говорил первое, что приходило на язык: