— А ежели наши последние хоромы подпалят, детей подушат в дыму, что ж тогда ты скажешь? Что ж, тогда молчать, по-твоему? Эх!
Он махнул рукой и опустил отяжелевшую голову. Его проникновенный тон, видимо, дошел до Анисьи, — она сморкнулась в фартук и смущенно пробормотала:
— Авось у людей не две головы.
— А если у них сто, тысячи, миллионы? Тогда как думать? — Федот опять вскочил и шагнул к жене. — Ежели они только тем и живут, чтобы нам ходу не дать? Мне и детям моим запрет положить к привольной жизни? Тогда как? Я, может, сейчас хожу, кручусь, бушую и бросаю работу для детей моих, чтобы им дорогу расчистить. Думаешь, мне-то легко? А Моте, ему, Таганку и всей нашей братии легко на рожон переть? Она, может, кровь-то уж сто раз скисла, в слезу обратилась, а ты еще горе даешь!
Анисья глядела на мужа тусклыми, усталыми глазами, в них уже не было недавнего злого задора, и каждый выкрик Федота наливал их скрытой теплотой и уступчивостью.
Таганок шмыгнул бородой и потер худые на коленях портки.
— Прокисла и есть. Кто об пас понимает во всей точности?
А Теркин, глядя в окно, тихо скрипнул голосом и еще выше вздернул сухие лопатки:
— Сейчас кто кому вперед горло перегрызет. В этом весь вопрос. А бабу уломать труд большой.
— По мне, что хошь, то и делай! — Анисья увернулась от рук мужа и прошла к люльке. — Как лучше, гляди…
Федот настиг ее, взял за плечи и потянул к себе. И, глядя в темный угол, сказал, странно кривя губы:
— Глядеть и тебе б надо… Сейчас не углядим, а после не поймаешь. Вот оно, дело-то, дурашка.
Анисья отвела его руки и иным, доселе незнакомым голосом отозвалась:
— Ну, будет, не молоденький обниматься-то. Угости Мотю лучше.
Матюха следил за Федотом, не спуская с него глаз. Все его движения и слова он находил значительными, полными незнакомой и подмывающей красоты. На мгновение он вспомнил Саньку и почувствовал в груди небывалое наполнение от издалека мелькнувшей мысли: так же, такими же словами он скажет Саньке в трудную минуту, когда жизнь их станет на острое ребро. У него теперь не было жалости к Тишке, он чувствовал себя чужим всему селу, кроме вот этих близких и как-то сразу ставших понятными людей.
Улица обняла темнотой и беспокойством. Всегда в этот час спавшее село теперь было людно, полно глухими отзвуками затяжных разговоров, у крылец горели огненные точки цигарок, а на подвалах большими кучками стояли бабы.
Матюха шел срединой улицы. Ему казалось, что и люди, и темные избы, и высокое, вызвездившееся небо — все знают о том, что он отдал Тишку на суд Федота и тем самым объявил всему живому войну.
У Садкова двора слышался гулкий голос старика Ту́ки:
— Без ума голове легко, зато ногам тяжелее бывает. Ноги отдуваются, да и бокам достается, когда голова свое дело не делает. И по писанию…
— Плевали они на писание! — Это сказала Волчиха, — мать Садка, — жадная, вороватая старуха, первая в селе сплетница. — Им и божьего закону нету.
— Это хоть верно. У них свое писание. Они на свои книги налегают и ими объясняют ход течения жизни. Книги им предсказывают.
И Сальник сказал глухо, будто потревоженный пес прорычал:
— По книгам жить не выйдет дело. По жизни глядеть надо. Нынче книги все пишут, кому делать нечего. Он иной накручивает, наворачивает. Он смеется над нами, а мы, дураки, вглядываемся и всё на деле провести стараемся. Всё учить друг друга стараются. Дурак учит, а умный работает…
Матюха прошел дальше. Саньку он нашел на плотах, у реки. Они сидели с Аленкой в обнимку, глядели на темную, расшитую золотыми блестками воду и раздумчиво вполголоса пели. Он поднял было камень, намереваясь бросить его в воду и тем напугать девок, но постеснялся, подошел к ним сзади и намеренно тихо спросил:
— Чего кукуете?
Девки обернулись и ни слова не сказали.
— Или я лишний тут?
Он ждал, что скажет Санька, но она опять запела, а Аленка лениво плеснула смехом:
— Пришел — не звали и гнать не собираемся.
Ночь была долга и прохладна. Матюха подпевал девкам тонким бабьим голосом, глядя себе под ноги в бездну опрокинувшегося неба, и эта бездна не была страшна: он чувствовал под рукой худое плечо Саньки, перебирал пальцами острые косточки, — она не мешала ему, глядела перед собой, и в выпуклом стекле ее глаза дрожала и плавилась зеленая звезда.
Голос у Саньки низкий, глубокий. Она поет почти не напрягая грудь, песнь течет у нее вольная, плакучая, как дыхание, и ее голос так складно ложится под тонкие разводы Аленки.
Прокричали кочета. Над бугром небо позеленело и убивало сияние звезд. Роса упала густая, свежестью обняла плечи.
Аленка распрощалась у дворов, Матюха радостно перекрутил вокруг себя толстую Аленку и благодарно сжал в тиски озябших, будто перевитых веревками рук. Санька ждала его на дорожке, и в этом ожидании Матюха увидел всю свою складную, веселую будущность: Санька была уже его женой, теплой, душевной и бесконечно дорогой.