Домой он пришел уже по свету. Раздирались кочета, пролетели над бугром холодно выкрикивающие грачи; жаворонки прорвали полевую тишину и на селе скучливо взревывали коровы.
В избе он переобулся в лапти, надел поддевку и снял с гвоздя кнут. Потом подумал и захватил из печурки рожок.
В это утро он играл особенно долго, с новыми переливами, и ему все время слышался в звуках рожка тоскливый и текучий голос Саньки.
За селом Коротков сдержал жеребца и пустил шагом. У него было такое впечатление, что он вырвался из ревущего, фыркающего и грозно хлещущего в лицо водопада. В ушах еще стоял глухой гул, и мысли, как ноги раскованной лошади, разъезжались в разные стороны. Вместе с тем он чувствовал в теле волнующую усталь, какая бывала у него всегда после бессонной ночи над удавшейся работой.
Размашистым жестом он вздернул фуражку и посвистел. Дорога взобралась наверх пологого ската к селу, отсюда далеко видно вокруг — и зеленая впадина Дона с церквами утонувших в ветловой зелени сел, и старая степная дорога к курганам с пятком разбитых грозами ветел, и густая, почти черная зелень совхоза, вознесшая к небу стройное кружево водонапорной башни. Солнце коснулось верхушек молодого совхозовского леса, растопило в них ниспадающий жар, и по овсам протянулись длинные, на глазах вырастающие тени. После недавних дождей земля была парна́, хлеба ростли́вы, травы цвели последним цветом, чуя близкий звон косы.
Коротков опять пустил жеребца рысью и вспомнил, что сегодня он несколько раз употребил в сильных местах своей речи к мужикам слово «великолепно». Это было любимое слово Стручкова, и оно как-то полно вбирало в себя всю совокупность и значение его мыслей.
— Да, нынче я поработал!
Он усмехнулся и сдавил горячие бока лошади каблуками. Жеребец всхрапнул и пошел полным ходом. Сбоку по ровному полотну ржей прыгала и странно светилась зеленая ломкая тень.
Ржаное поле было гордостью Короткова. Сортовые, проверенные на опытном клочке семена дали на подбор ровные всходы, и сейчас рожь была словно подстрижена — насколько хватило глаз, шла волнистая, крупноколосая, обещавшая богатый урожай. Эта рожь не давала кривинским мужикам покоя. Они сравнивали свои посевы с совхозовскими, ломали головы и не раз спрашивали:
— Диковинное дело! Земля рядом, дождь поливал ровно, почему же у нас рожь тощей?
Это преимущество совхоза отнимало у них последнее утешение: им хотелось верить, что совхоз пустое дело, созданное исключительно для того, чтоб отнять у них землю и кормить «голь перекатную».
— Полынок выращивают. Советский овес.
— А вот вам и советский овес! — вслух сказал Коротков и скупо усмехнулся.
Поля вызвали в нем ворох хозяйственных забот, от которых он был свободен целый день. Вон пололки наложили кучу травы на овес (надо сделать завтра нагоняй), в другом месте, очевидно, ночной проезжий вырвал целую круговину сочного у дороги овса, дальше он заметил, что пропашка картофеля местами подвалила ботву. Это его взволновало, он туже натянул поводья, и жеребец, почуявший беспокойство седока, завертел головой, намереваясь освободиться от груза.
— Но, балуй! — Коротков огрел жеребца концом повода, и голос его был сердит и властен.
В совхоз он попал с другого конца. По пути оглядел готовые к скосу клевера, въехал в сад. Здесь уже плелись сумерки, и стук копыт жеребца был глух и сочен. На поперечной аллее он задержал лошадь: в стороне где-то смеялись и перекликались женщины. «Непременно засели в траву, ищут землянику». Коротков поехал на голоса. В куртине апортов, где трава особенно густо сплелась мышиным горошком и клевером, он увидел расползшихся и лежавших в траве женщин. На его окрик они вскочили и торопливо пошли в противоположную сторону. Он проехал им наперерез.
— Что это за безобразие! Кто вам позволил мять траву?
Женщины — всё это были жены совхозовских рабочих — смолчали. За всех ответила широколицая жена рабочкома Силина. Она смело глянула на Короткова и сказала уничтожающе-небрежно:
— Не велик хозяин допросы-то делать. И побольше вас есть.
Коротков почувствовал, как из-под него потекло седло. Его давно раздражал неприкосновенный тон Силихи, она на каждом шагу хотела доказать, что ей, жене рабочкома, никто в совхозе не указ. Отступать на этот раз Коротков счел для себя позорным. Стараясь сдержать дрожь голоса, он сказал низко и раздельно:
— А вот посмотрим.
И пронзительно свистнул. Пока к ним спешил отозвавшийся свистом сторож, Коротков поставил жеребца поперек дорожки и предостерегающе сказал:
— Обождите. Пойдете, хуже будет.
И довольно расправил плечи: женщины остановились, а Силиха поперхнулась криком:
— Что ж это такое? Все вам надо? Выслуживаешься? Подожди, они те, рабочие, покажут, как командовать их женами. Сейчас же съезжай с дороги!
Она была разъярена, лезла на лошадь, и на широком, почти безносом лице ее видны были только встопорщившиеся глазки и длинный провал рта.
Сторож вынырнул из кустов. Коротков кивнул ему и повернул жеребца. Сзади себя он слышал все повышающиеся выкрики Силихи и оправдывающийся гнус сторожа: