— Ну вот, друзья, давайте делать. Трактора у вас будут завтра. Это вас поддержит на первое время, а всякие дрязги и текущие дела можно разрешить добром. Вам не нравится Иван Петров — так поставьте другого…
К нему вдруг подошел Евстигней и взял за локоть.
— Друг мой! Мужик пуганая скотина. Мы и сами в себе не разберемся — хорошо ли делаем иль плохо. Люди-то об нас думают, а нам об себе и подумать некогда. Поле лежит, среди нас разброд, ненавиствуем, а сами не знаем, по какой причине. И вот ты сказал хорошее слово: на нас ответ лежит. А Иван Петров чуть что — и поступает грубно. Ему, может, тоже заболезно бывает с нами, тоже голова кружится, ну, а все бы надо поаккуратней.
— Да ведь я, Евстигней…
Иван Петров перехватил Евстигнея и подтянул к себе, а к Короткову протолкался Николай.
— Ты… — он подергал носом и улыбнулся во весь рот. — Нам не дороги трактора, дорога хорошая поддержка. Вовремя главное. Мы тут совсем скрутились. Дни идут, а мы рукава жуем да колья подмечаем. А кого бить — и не найдем.
— Да ведь я… — кричал среди сбившихся на крыльце колхозников Иван Петров, ударяя ладонью по столу. — Что я против вас имею, а? Трехногого мерина да забот по горло? Только и всего. А вы мне душу выворачиваете! Сестрой тычете! Что сестра? Ее государство учит, как скоро, может, и вас всех учить начнет. А я — по правилу иду и себе первому не спускаю…
На крыльце открыли заседание совета колхоза, когда Коротков, отговорившись делами, сел в пролетку. У канавы парка он увидел Наташу. Она, кутаясь в платок, стояла под высохшей ветлой. Коротков поглядел на нее, перевел взгляд на полевой простор, уже подернувшийся крылатыми сумерками, — ему вдруг захотелось почудить, посмеяться, смыть серое ощущение усталости. Он сдержал жеребца и поманил Наташу рукой. Она подошла, и Коротков, не говоря ни слова, схватил ее за руки, втащил в пролетку и тряхнул вожжой. Скачка была бешеной. Бежали мимо овсы с томным тюрлюканьем перепелок, зацветающие полотна гречи, придорожные травы, в лицо билась потревоженная прохлада, — и топоту жеребца, треску колес отвечало далекое, угасающее в небе эхо.
Наташа пробовала вырвать вожжи, шумела ему в ухо, но он отводил ее руки, тряс головой, смеялся и все понукал жеребца. Потом он бросил вожжи в днище пролетки, прихватил их ногой и взял Наташу за плечи. Она подалась назад, поглядела на него строгими, вдруг ставшими совсем черными глазами, и предательская бровь опять вспрыгнула вверх.
Коротков потряс ее, задохнулся и, придвинувшись к лицу Наташи, сказал:
— Завтра… непременно побреюсь.
Наташа облегченно засмеялась, ударила его по рукам и овладела вожжами. Бег полей стал тише, отчетливее проступали переклики перепелок. Наташа незнакомым, посвежевшим и заволновавшимся теплыми переливами голосом весело сказала:
— А, пожалуй, хорошо, что вы меня встряхнули! Эти ссоры, столкновения такую тоску наводят, что в пору в омут. А сейчас будто ничего и не было. Ну, что смотрите на меня истуканом? Я этого не боюсь.
У поперечного рубежа она натянула вожжи и спрыгнула с пролетки. Коротков поймал ее руку, потянул к себе и опять отпустил. Наташа глядела ему в лицо и чего-то ждала. Но в самую последнюю минуту, когда на языке горьким осадком встали готовые слова, Коротков подтряхнул фуражку, сказал весело и беззаботно:
— Вот вас волки съедят. Я для того и взял вас с собой.
Наташа разочарованно покачала головой и с неуверенной бодростью отозвалась:
— Нам волки не страшны. Заезжайте еще.
Она долго тлела белым пятном на пустынной дороге. Коротков то и дело оглядывался. Ему было жаль Наташу, — почему, он не объяснил бы и сам.
Заря отгорела, и сбоку, откуда-то из-за степных курганов, вспыхнула зарница. Одна, другая. Поле, настороженно притихло. Коротков глядел в сторону вестников близких туч, первое время ему казалось, что за курганами в дикой пляске взмахивает огнистым концом платка сказочная баба, но потом зарницы напомнили ему искры ночного трамвая, он стал думать о том времени, когда здесь простор поля прочертят стальные полосы и загудят провода.
Федот вернулся из рика в ночь, а наутро вслед за ним приехал начальник милиции и увел с собой Тишку. Матюха стоял на рубеже, когда на столбовой дороге показался верховой, а около него еще человек. Лошадь бойко перебирала ногами, и человеку приходилось идти за ней в упор. Когда они пересекали рубеж, — в этом месте дорога давала крюк, — Матюха узнал Тишку по сломанному козырьку картуза и по пиджаку. В фигуре — обвялой и приниженной, в походке — не было всегдашнего Тишки — бодрого скороспела и форсуна.
«Эка, как тебя обломали», — подумал Матюха, но в тот же момент ему стало стыдно, так стыдно, что даже голова под шапкой стала горяча. Он вернулся к стаду и ни с того ни с сего огрел кнутом Садкову белоголовую корову. Та, словно обожженая, взяла с места в рысь, нескладно раскидывая задние ноги, потом остановилась, наклонила голову и поглядела на Матюху янтарным глазом.