Долга июньская ночь для того, кому некуда идти и кто ждет от ночи ответа. Долга и молчалива. Спят, запахнувшись в небесное покрывало, сады, спят травы, только звезды, казалось, с силой приоткрывают голубые ресницы в боязни заснуть так же, как убаюканная соловьями земля.
Матюха ждал. Горюн не намекнул даже, о каких делах он хотел говорить, но в этой недоговоренности и был страх, и страх этот касался его и Саньки. Только б она вышла! Тогда сразу потеплеет ночь, звездный свет осветит нехоженые в садах дорожки, зальет голубым светом сердце.
Прислонившись к углу сарая, Матюха не спускал глаз с темных окон избы — они у него двоились, в них мерещился свет, — вслушивался в сыпучую тишину, надеясь услышать избавительный скрип двери. И все время в нем держалась уверенность: Санька выйдет. Он представлял себе, как Горюн, укладываясь спать, сказал о том, что Матюха проводил его до дому, и Санька, притворившись спящей, глядит в черноту избы широкими глазами, ждет теперь, когда заснут мать и сестры, чтоб, накинув балахон, выскочить за дверь — теплой, близкой и нужной.
«Значит, еще не время». Матюха пошел по дорожке, а глубину сада. «Вот дойду до груши, и она меня окликнет». Он нарочно замедлил шаг. Груша все ближе, он уже различает ее ветки, сердце ухает, и в ногах появляется вялость. Вот он поравнялся с грушей, обнял ее шероховатый стан, — но голоса сзади нет.
«Ну, значит, это потому, что я так думал, — решил Матюха. — Надо не думать, тогда она выйдет скорее». Потом он начинал убеждать себя в том, что Санька не выйдет, а в глубине где-то радужным огоньком сверкала мысль, что думает так он с целью: когда уверяешь себя в обратном, ожидаемое непременно сбудется.
Петухи прокричали раз, второй. Небо над бугром стало светлее, и оттуда потянуло холодком. Матюха озяб, и мысли пришли к нему дневные, ясные, очищенные от ночной тягучести и обмана.
Эта ночь отняла у него большую часть его уверенности в том, что в его жизни началась перемена. Санька казалась уже далекой ему и враждебной.
После большого скандала село сдалось — сад перешел к колхозу, и Федот назначил день покоса.
Утро выпало хмурое. Солнце не показалось из-за жидких туч, рассвет был туманный, и на выгоне скотины закрапал дождь. Колхозники собрались к воротам сада вовремя, но у всех было такое настроение, что день пропал. Федот злился, часто выбегал за угол, глядел из-под ладони по всем сторонам неба. Потом махнул рукой и крикнул:
— Давай начинать! Дождя не переждешь! А народ собрать труднее, чем мокрую траву брать. Вваливай, ребята!
Всех кос вышло двадцать семь. Матюха — он послал за себя со стадом отца Кронштадта — старика Переваляя — пошел шестым, вслед за комсомольцем Ваней. Ряды были неровные, приходилось окашивать яблони, и косцы скоро смешались, потеряли черед, только Федот с Гопкиным ровно шли вдоль дорожки и прокладывали коридор через весь сад.
Первые полчаса работали молча, слышно было только повизгивание кос, жесткое покусывание брусков и шорох трав. Но потом совершенно неожиданно проглянуло солнце, развесило на поникших травах сверкающие капли-фонарики, от скошенной травы закурился пар. Мужики разогнулись и все враз вздохнули. А Федот, поднимаясь вверх по тропинке, шумнул раскатисто и с подхватом:
— Закуривай! Верти, у кого есть что!
— Вот это в самую точку! — И Ваня мигнул в сторону Федота. — А если у кого из курительного припаса одни губы только, тому что делать?
Федот миролюбиво глянул на Ваню и в тон ему ответил:
— Тому — точка.
Косцы разбились на две кучки. В одной неугомонный молодняк, смешливый и непоседливый, а в другой пожилые мужики, уже расстегнувшие ворота рубах. Среди них говорил Кронштадт:
— Дивное дело, ребятушки. Вышли — дождь, а сейчас будто другой день. Куда все девалось? И еще меня интересует, — как это с облаков дождь идет? Не иначе облака набучены водой, как вроде студня, а?
Но беседа не была долгой. Федот, бросив под лапоть окурок, поплевал на руки и взялся за косу:
— Ребятежь, начинай! Нам еще шагать-шагать. А то нас засмеют тузы-то.
И он с кряком почал ряд. Опять запели, застонали косы, зажевали сочную покорную траву.