— Тогда будет видно. — Лазутин удовлетворенно разгладил усы, обратился к собранию, предлагая высказываться.
Речи рабочих были коротки и сбивчивы. Многословные в своих вечерних беседах, здесь они тяжело подбирали слова, в потугах высказаться коротко и по всей форме. И у них получалась путаная вязь из «по всему существу», «если взять во всем масштабе» — тех выражений, в которых они видят проявление той формы, которая их пугала и связывала.
Наконец встал Бодров, откашлялся и натужливо крикнул:
— Товарищи! То, что было, то прошло. А если мы сознаем в себе, что соревнование нас объединило, скрепило наши силы, то надо еще раз нажать. Не за горами уборочное время. Рожь уж вот-вот и под косу. Предлагаю не ослаблять нажима, сказать себе: раз взялся, то доводи до конца. Объявим соревнование еще раз и покажем, что мы в точности исполняем дисциплину и можем работать с прежней продуктивностью.
Ему хлопали долго и дружно. В зале стал шум, говорили все сразу, и теперь речи рабочих получили свою гибкость и ясность.
— Валяй! Пиши!
— А уж мы поднадавим!
После говорил Стручков. Он по-обычному рубил слова, и лицо его казалось каменным, глаза горели сухим огнем. Маленький, гибкий, он среди склонившихся голов слушателей вдруг вырос, и Коротков, глядя на него, чувствовал, какая масса организующей воли в этом человеке и как он умело покоряет слушателей. Он не льстил им, он говорил о промахах, об отдельных случаях разгильдяйства, о неумении беречь время и советское имущество, в его словах была правда, и, высказанная с открытой прямотой, она не вызывала протеста.
Коротков понимал, что сегодня ему придется принять на себя удар со стороны Силина и своих недоброжелателей. По взглядам Дерябина, Лягина он уловил, что они об этом тоже знают и со своей стороны сделают все возможное, чтоб его принизить в глазах рабочих.
И когда наконец Лазутин, порывшись в бумагах, сказал: «Товарищи, бюро ячейки решило поставить на широкое обсуждение некоторые ненормальные действия со стороны нашего специалиста, именно товарища Короткова…» — все взгляды перекрестились на лице Короткова. Он почувствовал, как пол под ним ухнул вниз, он полетел в глубокую яму, и у него странно опустела грудь.
Белогуров наклонился к его уху и сказал шепотом, издалека будто, еле слышно:
— Пусть поговорят… Ты не робей. Надо их прощупать…
Степчик, поблескивая глазами, говорил, сдерживая на лице выражение строгости и ответственности за сказанное:
— В последнее время среди рабочих имели место нарекания на его действия. Партактив счел своей обязанностью обсудить этот вопрос, и то, что он усмотрел, является симптомами нездоровой атмосферы. Мы специалистов ценим по их подходу к нашей рабочей психологии и к нашему делу. Если же они начинают уклоняться в нежелательную для нас сторону, мы находим нужным их одернуть, призвать к порядку. Что мы видим со стороны товарища Короткова? Нежелание считаться с рабочей частью, уклонение от производственных совещаний, проявление бюрократизма, нежелание подчинить свою работу плановым начертаниям бюро, и, наконец, самое возмутительное пришлось наблюдать за последнее время. В разгар работ он, ни с кем не считаясь, на целый рабочий день оторвал машинную тяговую силу на обработку чужих полей. Это сделано было без всякого согласования с рабочкомом, с партруководителями. Товарищ Коротков, надо считать, думает, что он старый управляющий имением, но он ошибается!
Степчик ударил кулаком о стол и победно обвел взглядом зал. Голос его потерял строгую беспристрастность, звенел скрытой обидой и проснувшейся решимостью довести дело до конца.
— Ошибается! Рабочий класс не для того создал советские хозяйства, чтобы быть в них пешками и позволять спецам вертеть направо-налево. Надо, товарищ дорогой, помнить это и считаться с нашими требованиями! Надо считаться!
Лягин, не поднимая головы, крикнул:
— Девок катать на советских лошадях тоже не фасон!
Лазутин передохнул и смахнул со лба пот.
— Надо ударить по рукам! Эти отрыжки старого режима нам не надобны. На двенадцатом году революции мы…
Коротков все ниже клонил голову. Ему казалось, что говорят о нем уже давно, слова тяжелыми шлепками ложатся на его голову, наливают ее усталью и тупым безразличием. Только выкрик Лягина задел за живое. Он заскрипел зубами, но не смог встать и ответить. Он выглядывал исподлобья, окидывал сомкнувшиеся спины сидящих впереди и чувствовал, что сейчас все эти недавно еще понятные простые рабочие настроены к нему враждебно, смотрят на него издалека холодными, безучастными глазами.
Стручков начал тихо, и Коротков даже не расслышал его первых слов. Он, вернее, почувствовал их всем телом, как дуновение теплого, пахучего ветра, как мелькнувший в ночи просвет. И Белогуров толкнул его в бок.
— Теперь держись, шапка! Он им напоет!
— Кто говорит, что Коротков не считается с рабочей частью? И кто, по-вашему, я? Хозяин, командир или тоже, как вы, рабочий? А если так, то всякое действие Короткова одобрялось мною.
Последние слова хлестко стегнули тишину и замерли в углах. Стручков выдержал паузу и снова начал, возвысив голос: