— Будет, дед! Неправда! Теперь люди на полдороге не остановятся, раз в путь вышли.
Был праздник, и в клубе собиралось открытое заседание ячейки совместно с рабочкомом. Клуб совхоза помещался в низком, невзрачном здании бывшей барской конторы. Одну половину в нем занимала дощатая, без занавеса сцена, настолько низенькая, что артисты чуть не упирались головой в потолок, а другая половина была густо заставлена скамейками с узким проходом посредине.
Рабочие задолго до начала собрания набились в клуб, курили, и дым сизыми полотнами виснул над головами, медленно тянулся в окно, и казалось, что кто-то с высоты карниза тянул это зыбкое полотно к себе.
Громче всех говорил Степан Дерябин — помощник садовника, сутулый, широкобородый мужик. Он жил на деревне, не ютился с рабочими и, как причисляющий себя к совхозовской администрации, говорил веско, не предполагая возражений:
— Совхоз что? Он слава только, что, значит, держит людей, а разве он дает настоящую плату? И ежели теперь, к примеру, значит, нам нарушить свой дом, не опахиваться и не иметь, значит, своего хлеба, то разве на это жалованье семью содержишь?
Он окидывал куривших рабочих взглядом черных, глубоко посаженных глаз, потирал ладонью колено и крякал.
— Оно, конечно, государству с совхоза, к примеру, значит, большая польза, а мы этой пользы и не нюхаем. Теперь, значит, новый порядок, рабочим даже кур нельзя держать, разве это, значит, резон? Не то что корову или свинью, — а что тут кормов мало? — курицу боятся, она им все планы сломает.
Бодров сидел почти рядом со Степаном, глядел ему на бороду и часто-часто мигал раздумчивыми ресницами.
— А теперь вон, — встрял Зотка, широко раздирая рот, — и вовсе всех в одну помещению хотят загнать. Новая хоромина, что твоя тюрьма.
— Ты не лопочи, черт! — Бодров двинул локтем Зотку, тот срыгнул и замолчал. — Ну, дальше, дядя!
— Чего дальше? Значит, он хоть и небольшой догадки, Зотка, значит, а тоже понимает, что не чередом идет дело.
Степан чувствовал в Бодрове своего противника и отвернулся.
— Все, значит, умнее хотят быть, а что людям по завязку этот совхоз, то мы не видим.
— Вот ты и ушел бы отсюда первый. — Бодров встал и надел наброшенный на плечи пиджак в рукава. — Чего ж ты не уходишь, жадаешь все, везде поспеть норовишь?
Степан вдруг дернул себя за бороду и глаза его сверкнули:
— Я-то уйду! Это, значит, не твое дело! Я больше тебя в деле-то стою. Поди-ка, сработай за мое. А вот тебе и пойти некуда! Понял?
— Я и не собираюсь. Только мы, вот такие, скоро вас отсюда попрем, тогда лучше будет, — Бодров тряхнул головой и прошел к двери.
Степан огорошенно огляделся, раскрыл рот, но в эту минуту на сцену у боковой двери вошел Лазутин, окинул зал близоруким взглядом и сел за стол.
Коротков пришел уже во время доклада Силина об итогах социалистического соревнования. Стручкова он увидел сидящим в углу около сцены, хотел было протискаться к нему, но встретил кивок Белогурова, направился в угол и сел между Рубцовым и Бодровым.
Силин, надрываясь, кричал звонко, словно то, о чем он говорил, не могло уместиться в покойно сказанное слово. Он приседал, отступал назад, отталкиваясь руками от невидимого упора.
— Мы с честью выполнили свое слово. Весенняя посевкампания показала нам, что наш коллектив сплочен, дисциплинирован и трезво отдает себе отчет в том, какое колоссальное значение имеет дело соцсоревнования.
Рабочие слушали внимательно, исподтишка оглядываясь на соседей, будто хотели убедиться воочию, так ли они, рабочие, хороши и сознательны, как о них говорят с трибуны. Когда Силин кончил, повисло минутное молчание и голос Белогурова прозвучал громко, отдался в углах:
— Мне слово!
Он протискался между узких скамеек, кое-кого столкнул задом в сторону, встал около сцены — широкий, упитанный — и весело оглядел зал.
— Все это хорошо, товарищи. Мы сознаем, что назначение свое выполнили. Все работали на совесть. Но только не надо упускать одного существенного момента. Товарищ Силин тут ни словом не коснулся той силы, которая давала нам толчок и направление. Я говорю о нашей администрации, о товарище Василии Андреевиче, уважаемом Стручкове, и об агрономе Короткове.
Последние слова он произнес с запалом, побледнел даже и приподнялся на цыпочках. Потом сразу рубнул рукой и оглушил зал грохотом своего необъятного голоса:
— И, дорогие товарищи, я говорю факт! Мы, рабочие, сплоченно шли на дело соревнования. Но кто-то всю нашу работу организовал, подготовил, кто-то не спал, когда мы отдыхали. Верно? Я предлагаю, во-первых, отметить, что наша администрация была на высоте, твердо спаялась с рабочими, и, далее, мое другое предложение: товарища Короткова…
Лазутин неистово застучал о графин карандашом:
— Прошу говорить по докладу! О Короткове у нас еще разговор будет!
Белогуров оглянулся на Степчика, расправил пальцем воротник рубашки и сказал спокойнее:
— Ну хорошо. Я кончил. Только прошу перед «разным» дать мне слово. У меня есть новость, и я хочу…