— Все старания моего отца-инженера были направлены к тому, чтоб я был или ученым или художником, словом, большим человеком, стоящим выше жизни с ее борьбой, сутолокой и нищетой. Но однажды я поразил его, поразил тем, что надел сапоги, рубашку и ушел с рабочими ребятами на вечеринку. И с той поры я покончил с той оболочкой, которая отличала меня от соседних ребят, я хотел быть похожим на них, старался заручиться их дружбой, быть с ними на равной ноге. И отцу я заявил, что не хочу быть талантом, хочу быть просто человеком. Отец, сам того не замечая, открыл мне всю мерзость отношения между интеллигенцией и чернью. Это он привил мне настоящую ненависть к этим прилизанным, умным господам, которые любят всех учить и боятся сами дотронуться до какого-нибудь дела. Я заявил отцу: я хочу быть средним человеком, хочу знать какое-нибудь дело и выполнять его так, чтобы быть собой довольным. Этим я нанес старику колоссальный удар. Но вместе с тем я освободился от его влияния, по-своему познавая жизнь, сам искал себе друзей и учителей. Я вырос среди рабочих нашей фабрики. Я был, может, умнее их, больше знал, но я никогда не давал им чувствовать этого, они называли меня, может, олухом, это меня не оскорбляло. Вместе с тем я учился, и учился не для того, чтобы только знать, а хотел знать свое дело, потому и учился. Дело! Живая работа! Сознание того, что ты вот, своими руками делаешь что-то, что приближает жизнь к лучшей эпохе, обогащает людей, дает им возможность чувствовать себя человеком! И здесь я многому научился у тебя, Василий Андреевич. Через тебя я полюбил этот совхоз, полюбил землю, полюбил твои, наши планы. Меня не тянет город, не тянет теплое место. Я — здесь до тех пор, пока буду приносить хоть какую-нибудь пользу, пока я нужен.
— Я тебя понял… — Стручков встал и потянулся. — Рабочему классу дорога каждая светлая голова. Нужна! Мы должны заразить вас своими идеями, должны заставить полюбить нашу работу и сделать ее вашей работой. Ты, Петя, здоровый человек, наш целиком. И тех, кто захочет ошельмовать тебя, мы поставим на свое место! Понимаешь, поставим! А теперь я тебе скажу, что привез из области. Нам предстоит гигантская работа. Наш совхоз должен стать центром этой местности, от него пойдут все нити коренной ломки деревень. Ты хорошо с ребятами удумал. «Новый быт» — это входит в мой план. Нам придется сделать, может, коренную перетруску всего состава рабочих, опереться на здоровые силы партийцев, вроде Белогурова, Бодрова и этих комсомольцев. Нам придется выдержать борьбу со всеми отсталыми, со всеми собственниками и партбюрократами. Мы с ними простимся. Я доказал в тресте и в областном комитете, что нам нужен пролетариат. Мы привлечем пролетариев из других мест и с ними пойдем в бой. В нынешнем году у нас будет прибыль, большая прибыль. Мы ее всю употребим на свое хозяйство, на улучшение быта рабочих, на коммунистическое устройство их быта. Понял?
— Пустим водопровод, поставим динамо! — торопливо перебил Стручкова Коротков, но тот удержал его руку и широко улыбнулся.
— А сюда, понимаешь, сюда, в этот дворец, мы привлечем на отдых рабочих из Москвы!
— Дом отдыха?
— Рабочая здравница! И этот край, не видавший еще настоящей революции, сделает сразу скачок на сто лет вперед. Понял? Я знаю, ты понял, но вот многие, как Степочка Лазутин, что сидел у меня и наговаривал на тебя, он этого не понимает, хотя и старый партиец. Нет в нем этого дерзания, смелости, и уж очень они верят в бумагу! А разве бумагой все обнимешь?
Стручков часто запинался, будто не находил слов, потом махнул рукой и смущенно усмехнулся.
— Устал я. Давай на этом покончим.
И, провожая Короткова до двери, он говорил ему в спину тепло:
— Обзавелся б женой, что ли… А то небось и в свое гнездо не тянет…
В саду еще не спали сторожа. Коротков набрел на них, сидевших у потухающего костра. В тулупах, с ружьями, освещенными кровавым отблеском углей, они казались огромными, сошедшими с картины. И голоса у них были волглые, будто идущие из седины веков.
— Прогуливаетесь? А мы все ребят караулим. И яблоки-то с орех еще, а уж лезут.
Старший сторож Егор подтряхнул плечами сползающий тулуп и зевнул сладко, растяжно.
— Ночью свежеть стало. Скоро Илья-пророк льдинку в воду бросит.
Потом двое молодых сторожей тронулись по поперечной аллее, простучали шагами и растаяли в белесой мгле. Коротков поглядел на небо — звезды горели ярко и почти не мигали — позевал и спросил Егора:
— Как думаешь, жизнь теперь лучше стала, чем была раньше?
Егор подумал, почесал об дуло ружья бороду и нехотя ответил:
— А бог ее ведает. Кому как.
— А тебе?
— А мне что ж? В мою пору старики на печи греются, а я вот с молодыми вровне ночами клечетею. Сынов на войне побили, дочерям не нужен — и уж лучше бы помереть.
Где-то взмыли голоса и опали. Далеко на реке кричал всполошливо гусь одиноко и предостерегающе.
— Все ждем лучшего, надеемся, а его, может, лучшего-то, никогда и не будет.
Коротков встряхнулся, хлопнул Егора по плечу и сказал весело: