— Не в книгах, а через книги. В этом большая разница. Книги — это ерунда, а вот когда я буду ученым агрономом, это дело десятое.
— Какая же разница?
И потом Петрушке странно было слушать длинные рассуждения Заморенова о том, что, получив образование, он поступит на большое жалованье, будет жить в городе, ни в чем себе не отказывая.
— Сейчас я, видишь, в какой норе живу? Думаешь, большая охота? А когда… о, тогда ты передо мной без шапки настоишься.
— Значит, все ученье к тому приставлено? Чтоб один без шапки, а другой в картузе?
Но Заморенов не смутился требовательностью собеседника, доверчиво взял Петрушку за плечо и весело заговорил:
— Ты чудак, Петра. Наука в наше время — все. Вот я вчера был такой же, как и ты. Ходил в лаптях, пахал, спал на печке. Нынче же я получаю жалованье, живу вольно и чисто. Ты спрашиваешь, какая разница? А разница та: кончу академию, тогда я сам себе барин, никаких чертей знать не буду.
Петрушка очень далек был от понимания этой житейской мудрости Заморенова, но ему противен был этот человек и хотелось сделать ему пакость.
Афонька, Митька, Артем ходили к Зызы исключительно от постовского ничегонеделания. Все они давно перестали слушать агронома, отзывались о нем кратко:
— Балаболка пустая.
Один Зызы был верен своему постояльцу и говорил друзьям в его защиту:
— Большая голова. З-з-зря вы нападаете. Науку ценит. Вот что главное. А нам наука, как хлеб, нужна. Вот пос-с-смот-трите, он тут делов накорежит.
Заморенов, помимо своих книг, любил и выпить, тянулся к бабам. Прослышав о связи Петрушки с Доней, он при всякой встрече подмигивал Петрушке и цинично спрашивал:
— Не отпретила? А то я займусь. Таких баб поискать, и то не найдешь.
Эти приставания злили Петрушку, он сжимал кулаки и с большим трудом сдерживался от соблазна дать Заморенову в розовую морду.
Зная, какую роль сыграл Ерунов в судьбе Губанова, Заморенов старался показать дворичанам, что он не делает между посетителями различия, на каждом шагу хвалил хозяйственность Ерунова, его ум. При встречах был любезно говорлив и с откровенностью молодости льстил хитрому фельдфебелю. И это было оценено. Ерунов решил прочнее связаться с новым агрономом, позвал его в гости, расщедрившись на угощение.
Степка с Петрушкой долго стояли ввечеру на порожках. Днем распустило, у порога скопились лужи красной навозной воды. Вечер скрипнул морозом, дневная таль оделась в тонкий ледок, томительно похрустывающий под ногами. Небо было чистое, и звезды горели, вздрагивая, словно им было зябко.
От еруновской избы доносило отголоски говора, там кто-то стучал дверями и звучно харкал. Когда послышался крикливый голос Заморенова, Петрушка, сцепив зубы, раздельно сказал:
— Дать ему нешто?
Степка поежился:
— Связываться только…
— А я все-таки дам!
И, не обращая внимания на Степку; Петрушка шмыгнул от избы. Степка машинально последовал за ним. Заморенова провожал сам Ерунов. Агроном не держался на ногах, хохотал, вскрикивая:
— Мы — сила! А, Семен Адамыч? Сила, я говорю!
— Верно, верно, голубок. Кто понимает, для того — да…
Потом Ерунов отстал. Заморенов долго глядел вверх, крутил головой и тихо смеялся.
— Люди… Но я вам покажу. Заморенов… он покажет.
Бормоча, он тронулся в сторону. Петрушка наскочил на него, накрыл его полушубком и поддал под зад пинком. Агроном ухнул в снег и задрыгал ногами под градом ударов.
Когда Петрушка со Степкой убежали, Заморенов встал, покрутил головой и пошел. Теперь он шел, не сбиваясь с дорожки, и в походке его была твердость.
Весна подошла негаданно. Дунули с обеда ветры, нанесли густых серых туманов, снег рассолодел и насытился водой. Потом глянуло солнце, и навстречу ему поле выставило чернильно-черные плешины, закурилось туманной талью, журкнуло несмелыми ручьями в неглубоких протоках. Вечерами куталась земля в голубое покрывало.
Снег съело в три дня. Бездорожье отрезало Дворики от всего света. Ночи стояли темные, густые.
— Теперь на реках льды пошли. Старики еще говорили, что «на Агафью вода подо льдом не стоит». Да и месяца нету. Ах, поглядеть бы!
И всем думалось, что здешняя весна ненастоящая: без шума вод, без ледоходных блуждающих огней что за весна?
Но потом нашли и тут забаву. Пруд набух водой, приподнял лед, и разорванные льдины покорно обтаивали, лишенные веселого движения речных подруг.
Началось с отталкивания льдин от берегов, потом кто-то прыгнул на льдину и тотчас же вернулся на берег. Но это положило начало веселью. Петрушка первый явился с шестом, подтянул к берегу крупную льдину и прыгнул на нее. Скоро по всему пруду двигались льдяные «плоты». Ребячья забава увлекла взрослых, по берегам пруда толпились мужики, бабы, все говорили, спорили, кричали.
Вечер загустел. Нависала темная, плотная ночь, а на пруду все плескались шесты, шумели ребята, и никому не хотелось уходить в избу.