Ну-ка, батенька, иди-ка, брат, сюда. Будем с тобой лечиться. Обменяемся самым дорогим, брат, и ценным. Ты мне – свое добро, я тебе – без утайки все свои яды. Обогатимся, так сказать, взаимно. Я, брат, давно мечтал о встрече с тобой. Но все недосуг, братец. А уж как, бывало, хотелось встретиться! Это уж поверь на слово. Все как на духу, без утайки… На духу? При виде шестидесяти рублей небось от одних предчувствий, подлец, захмелел… Такого хлюста какой-нибудь Мартынов застрелил бы на благородной дуэли, или там даже малоизвестный поэт 21 века Филипп Федоров убил бы теннисным мячиком, – так им обоим групповой памятник поставили бы за это. Ну и хорошо, ну и ладненько. Да и меня там в изножии, что ли, этаким медальончиком, немножечко так. В три, что ли, четверти. Поди плохо! В бронзочке. Только не надо завидовать. Меня отольют, но и на меня всякий кому не лень… Ох, девки, один грех с вами!..
Когда поезд дернуло, я долго не мог понять, куда это, в какое такое время я выпал, о чем была моя греза? «Не в будущем ли я побывал?» – робко подумал я. Фотография, грезы, туманы – это дело мало предсказуемое, вообще – темное. А нервы все-таки ни к черту! Сейчас бы рюмашку! Понять – все равно ничего не поймешь, но хоть было бы немного помягче. А то ведь одна жесткость кругом. Да и на работе предстоит…
За время его, Гамлета, отпуска, я ему только на зарплату заработал 230 рублей. Ведь всю съемку, проявку и печать официально делал он. Даже в свое отсутствие. Как относительно гуманный рабовладелец из этих 230 рублей он милостиво отстегнул мне целый тридцатник. Ходи изба, гуляй печь!
Меня всегда интересовало, мечтают ли такие жесткие прагматики, как Гамлет, и если мечтают, то о чем? Как-то, в минуту откровенности он мне говорил:
– Ты знаиш, есть у меня в Москве двоюродной брат, Алик. Между прочим, работает завбазой. Какая, слуший, база! Пальчики оближиш. Все есть! Икра-шмикра, колбаса-шмалбаса, балыки-шмалбыки… Я ему, чтобы не напугать, тихонько говору: «Алик, давай делать дела!» Он говорит, как будто он уже под следствием: «Что ты, Гамлет, я боюсь». А-а-а! – застонал шеф. – Волком бояться, так у вас, русских говорят? Только попробовали бы, только дали бы мне любую, самую вшивую базу! Пуст там били бы одни ржавые трубы – я би такие дела делал!
В это как-то верилось, настолько он был убедителен в своей непритворной скорби, что базы сплошь и рядом достаются не тем ребятам. Он был убедителен, как актер в своей главной ударной роли. Скажу больше, он походил даже несколько на Наполеона после Аустерлица. Только с принцем датским, от которого ему досталось такое скорбное имя, у него не было ничего общего.
Наверное, в своем Тбилиси он, как и Наполеон до Москвы, вообще не знал страха. Когда б кто знал, из каких медных полушек составлялись его тысячи, какой мелочной была технология его обогащения, боюсь, немногие захотели бы повторить этот подвиг самоотречения. Только в Москве, как и великий полководец, он стал немного побаиваться… подстраховываться… Всегда был готов щедро угостить проверяющего. Он мог мне сказать:
– К нам едет директор нашего Объединения. Сходи в магазин, да? Возми бутылку водки. И шоколадку за… за… за двадцать четыре копейки. Одна нога – здэс, другой – здэс! Ты еще здэс?
Я ему показывал тремя пальцами: «Не я, а ты угощаешь. Гони куны!»
– А, – как бы опомнясь, говорил он, скупо отсчитывая жалкие рублевки, которых, как в руках фокусника Акопяна, становилось все меньше.
– Что так мало? Ты же говорил – бутылку.
– Подумаиш, какой болшой пытица едет. Обойдется чекушкой. У тебя, Воледя, прости, только фамилий еврейский, но сам ты – не еврей. Когда я сюда приехал, был у меня наставник, Варшавер. Вот это бил еврей! Он мине, армянину, такой политграмота научил – вай-вай! (Это вай-вай было произнесено с восторгом.) Подожди немного, тоже будем так делать… А директор, – презрительное «вай-вай», – какой громкий должность! А сам тьфу! – просто алкаш. Он же от меня к Юре пойдет, на 4-ю улицу. Юра – русский, у них мно-о-го общий. Юра и угостит, и сухими даст.
Шеф мой – Гамлет – точно знал, что должность – ничто, если ты – директор – не сумел поставить правильную систему поборов. Если ты бедней, чем любой из твоих подчиненных. Еще черта: Гамлет нечисто говорил по-русски, но как быстро ухватил смысл, как правильно и к месту употреблял жаргонизмы, в том числе и блатные, которые вошли в разговорную речь в качестве чисто художественного, орнаментального элемента.
Выпив одним махом бутылку холодного портвейна в тогдашнем Ленинграде, думой я весь был в Москве. Портвейн настроил меня на грустный лад. Чего ж мне хотелось? При всем презрении к деньгам хотелось бы иметь их побольше. Хотелось бы заниматься настоящим мужским делом и зарабатывать настоящие мужские деньги. Не такие, как у Гамлета, тайно-позорные, почти краденые, а другие. Хотелось бы зайти иногда на рынок и отовариться на полную катушку, ни в чем своим дорогим не отказывая… Неужели я хочу невозможного?..
