Я прохожу очередной стихийный рынок – их много теперь по интересам. Здесь, например, торгуют древностью или последними эксклюзивами потерянного социалистического рая. Это такой лохматый закуток, где над поношенной верхней одеждой, бельем и шляпками весело порхают гипсовые амуры и ангелочки с кудряшками. Потом тугие стопки классиков всех времен и народов, в изрядно потертых, как бы измученных вздохами страждущих книгочеев, а дальше - россыпью мизерные иконки, посуда, ломберный столик с парочкой венских стульев, и коврики, коврики… Я теряюсь в этой многоголосице – все норовят удержать меня возле своего товара, и я с ужасом ловлю на их одинаково серых от бестолковщины быта лицах, такую беспросветную тоску и отчаяние, что мне не терпится вырваться из этих масс на простор за глотком свежего воздуха. Но тут я натыкаюсь на… Рериха, того самого афганского Рериха. Я смотрю на него с изумленной радостью и, по-моему, с восхищением. Меня кто-то толкает сзади. Но я стою твердо, будто в оцепенении. Старик держит в руке огромный бронзовый крест с распятьем и, кажется, воздел его над моей головой. Но вдруг его глаза наливаются гневом и меня охватывает ужас. Я пячусь назад и едва не сшибаю старушку с портретом царя Николая Романова. Я бегло извиняюсь, но глаза Рериха меня держат цепко, не отпускают. А бабуля жадно и жалко, заглядывая мне в глаза, канючит:
- Купи, а? Купи картину. Это же знаменитая школа Иванова. Подлинник, недорого отдам.
- Да зачем она мне, мамаша, - отвечаю я и смотрю мимо нее. Просто я ищу глазами Рериха, я его потерял и сердце мое сжимается, но не от боли, нет, от памяти. Рядом с ним была моя дочь. Тогда в Афгане. Он ее помнит.
Но старуха следит за каждым моим движением и всюду тычет своего Николашку. И я вижу только ее и этого убиенного государя. А Рериха нет.
- Купи, купи картину, сынок. Хоть на кусок хлеба…
- Да не нужен он мне. Я не монархист, - отвечаю я, достаю какие-то деньги и сую ей. – Возьмите, пожалуйста.
- Милостыня мне ваша не нужна, - вдруг гордо вздернув подбородок говорит женщина. – А кто ж тогда ты, если не монархист? Антихрист?
- Не знаю, мамаша, еще не понял, - оттирая ее от простора, - бормочу я, все еще надеясь найти этого Рериха. Но его нет. Исчез. И какая-то подзабытая смесь полутоски полудосады охватывает душу.
Старушка вдруг опускает портрет к моим ногам и говорит в сердцах:
