На следующей неделе после приезда Сильвии в Фингербоуне выдалось три дня яркого солнца и четыре – мягкого дождя. В первый день сосульки капали так быстро, что гравий под карнизами гремел и подпрыгивал. В тени снег стал зернистым, а на солнце размягчился и лип к обуви. На второй день сосульки начали падать, разбиваясь о землю, а снег свесился с крыши тяжелой массой. Мы с Люсиль сбили его палками. На третий день снег стал таким плотным и пластичным, что мы сделали из него что‑то вроде статуи: скатали два больших снежных шара, поставили их друг на друга и обтачивали столовыми ложками, пока не получилась фигура женщины в длинном платье со сложенными руками. Люсиль предложила, чтобы она смотрела в сторону, и, пока я на коленях вырезала складки на юбке, сестра встала на табуретку и придавала форму подбородку, носу и волосам. Юбка женщины чуть отставала от бедер, а руки были сложены на груди слишком высоко. Это вышло нечаянно: снег где‑то был тверже, где‑то – мягче, а местами приходилось лепить чистые заплатки поверх почерневших листьев, которые мы скатали в ком вместе со снегом. Однако фигура приобрела отчетливую позу. И хотя статуя вышла грубой и кривобокой, в целом она напоминала женщину, стоящую на холодном ветру. Мы словно вызвали духа. Сняв пальто и шапки, мы молча трудились над своим творением. Стоял третий солнечный день. Небо было темно-синее, ветер совсем стих, но отовсюду доносился звон капели. Мы надеялись, что статуя продержится достаточно долго, чтобы замерзнуть, но не успели мы разгладить руками снег вокруг, как голова опрокинулась и рухнула на землю. Несчастный случай лишил статую руки и одной груди. Мы сделали новый ком для головы, но он раздавил подтаявшую шею, и под его весом отвалилось плечо. Мы пошли домой обедать, а когда вышли на улицу снова, от статуи остался лишь помеченный собаками пенек, который у нас обеих уже не вызывал интереса.
Дождливые дни, случившиеся именно в то время, стали катастрофой. Снег таял быстрее, но земля не прогревалась. Поэтому через три дня дома, крольчатники, амбары и сараи по всему Фингербоуну напоминали россыпь полузатонувших ковчегов. Курицы расселись по телеграфным столбам, как на насестах, а по улицам мимо них плавали собаки. Бабушка всегда хвалилась тем, что паводок не достает до нашего дома, но в ту весну вода перелила через пороги и покрыла пол на десять сантиметров, вынудив нас носить сапоги, пока готовим еду и моем посуду. Несколько дней мы прожили на втором этаже. Сильви раскладывала пасьянсы на туалетном столике, а мы с Люсиль играли в «Монополию» на кровати. Дрова на веранде были сложены высокой поленницей, поэтому бо́льшая часть не подмокла и хорошо горела, хоть и давала довольно много дыма. В поленнице было полно пауков и мышей, а карниз на входе в кладовку сильно прогнулся под весом воды, пропитавшей висящие на нем занавески. Если открывалась или закрывалась дверь, по всему дому пробегала волна, покачивая стулья, а с нижних полок кухонных шкафов доносился перезвон бутылок и кастрюль.
После четырех дней дождя на белом небе выглянуло теплое и ослепительное солнце, и люди, нашедшие убежище на возвышенностях, вернулись обратно на лодках. Из окна нашей спальни было видно, как соседи гладили крыши своих домов и заглядывали в окна чердаков.
– Никогда подобного не видела, – сказала Сильви.
Вода сияла ярче неба, и прямо у нас на глазах высокий вяз накренился, медленно повалился поперек дороги и от кроны до корней наполовину погрузился в ослепительный свет.
Фингербоун никогда не отличался красотой. Впечатление гасили безграничные просторы вокруг и до крайности переменчивая погода, а еще более – всеобщее осознание того, что вся история человечества происходит где‑то в других местах. Тот потоп снес десятки надгробий. Хуже того: когда вода отступила, могилы осели и стали напоминать впадины по бокам худого живота. В библиотеке вода залила три нижние полки, пробив огромные бреши в книжном каталоге. Сколько было потеряно вязаных и плетеных половичков и резных скамеечек для ног, так и останется неизвестным. Грибок и плесень поселились в свадебных платьях и фотоальбомах, чьи кожаные переплеты крошились в руках, стоило приподнять обложку, а резкий запах, разносившийся от страниц, будоражил так же, как запах из‑под перевернутой доски или камня. Многое из нажитого Фингербоуном было испорчено или попросту уничтожено. Впрочем, если уж на то пошло, нажито было не так и много, поэтому ущерб вовсе не поражал воображение.
