– Дело в одиночестве, – пояснила она. – Одиночество мучает многих. Я когда‑то была знакома с женщиной, которой было так одиноко, что она вышла замуж за хромого старика и за пять лет родила четверых детей, но это ни капельки не помогло. Потом она решила повидаться с матерью, накопила немного денег и поехала на машине в Миссури вместе с детьми. По ее словам, мать настолько изменилась, что дочь не узнала бы ее на улице. Старуха посмотрела на детей и сказала, что не видит в них и следа фамильного сходства. А потом добавила: «Ты копишь в себе всю боль, Мари». Поэтому женщина просто развернулась и вернулась домой. Но муж так и не поверил, что она ездила к матери. Он решил, что она просто сбежала с детьми, а потом чего‑то испугалась и вернулась. С тех пор он больше никогда не выказывал им большой любви. Впрочем, он и прожил недолго.
– А что стало с детьми? – спросила Люсиль.
Сильви пожала плечами:
– Думаю, все как обычно. Если дети вообще были.
– Ты же сказала, что у нее было четверо.
– Ну, я же не знаю наверняка. Мы познакомились в автобусе. Она болтала обо всем на свете, и я предложила: «Если выходишь в Биллингсе, угощу тебя гамбургером». Она ответила: «Мне не туда». А потом вышла именно в Биллингсе. Я рассматривала журналы, которые нашла на скамейке на автостанции, а когда подняла голову, увидела, что она стоит метрах в трех и наблюдает за мной. Когда я посмотрела на нее, она развернулась и выбежала на улицу. Больше я ее не видела. Тогда мне и пришло в голову, что детей у нее не больше моего.
– А почему ты решила, что у нее не было детей?
– Если и были, то мне их жаль. Когда‑то я знала женщину, очень похожую на нее. У нее была маленькая дочь, и жилось крошке несладко. Мать глаз с нее не спускала. Запрещала ей гулять на улице и играть с другими детьми. Когда малышка засыпала, женщина красила ей ногти и завивала волосы локонами, а потом будила, чтобы поиграть, а если дочка плакала, то и мать плакала вместе с ней. Если бы женщина из автобуса действительно чувствовала себя такой одинокой, у нее ведь оставались дети. Разве что на самом деле детей у нее не было или их отобрал суд. Так случилось с той, другой, малышкой, о которой я рассказывала.
– Какой суд? – спросила Люсиль.
– Суд по опеке. Ну, в общем, власти.
– Но если их забрали власти, что они будут делать с детьми?
– Ой, отправят куда‑нибудь. Кажется, есть ферма для сирот или что‑то в этом роде.
Так мы с Люсиль впервые услышали об интересе государства к благополучию детей, и это нас насторожило. При свете свечи на туалетном столике Сильви тасовала и раскладывала колоду карт, явно не беспокоясь о черном призраке судейского внимания, нависающем над нами, огромном, как наши собственные тени. Мы с Люсиль все еще сомневались, что Сильви останется. Она напоминала нашу мать и, кроме того, редко снимала плащ, а каждый ее рассказ был связан с поездом или автобусной станцией. Но до той поры нам и во сне не могло привидеться, что нас могут у нее забрать. Я представила себе, как притворяюсь спящей, а Сильви завивает мои короткие каштановые волосы в длинные золотые локоны, аккуратно раскладывая их по подушке. Представила, как она хватает меня за руки и сонную, в ночной рубашке, увлекает в безумном вальсе по коридору, через кухню, через сад, в безлунную ночь. И в тот момент, когда вода из сада устремилась к нам между кустов и начала захлестывать щиколотки, из‑за дерева вышел старик в черной мантии и взял меня за руки, причем Сильви была слишком потрясена, чтобы плакать, а я – слишком напугана, чтобы сопротивляться. Разлука с тетей, как мне казалось, и в самом деле могла привести к такому нестерпимому одиночеству, что поневоле будешь бросаться в глаза на любой автобусной станции. Потом я решила, что большинство людей на автовокзалах казались бы особенными, если бы не количество других точно таких же особенных людей. В такие моменты Сильви едва ли заметили бы.
– Почему у тебя не было детей? – спросила Люсиль.
Сильви пожала плечами и ответила:
– Так карта легла.
– А ты их хотела?
– Я всегда любила малышей.
– Но ты сама не захотела их завести?
– Ты должна знать, Люсиль, что некоторые вопросы задавать невежливо, – проворчала тетя. – Уверена, моя мама вам это говорила.
– Она извиняется, – ответила я за сестру, которая прикусила губу.
– Это не важно, – махнула рукой Сильви. – Давайте сыграем в «восьмерки». Я как раз колоду перетасовала.
Нам требовались еще стулья, а еще надо было принести кирпичи, которые мы грели на печи, чтобы держать на коленях и подставлять под ноги, и унести остывшие. Сильви сложила кирпичи в мешок, а мы с Люсиль взяли по свечке. Когда мы вышли в коридор, свечи погасли: люк был открыт, и врывавшийся сверху поток воздуха задувал пламя. Спички гасли еще до того, как мы успевали поднести их к фитилю.
– Что ж… – пробормотала Сильви.
Она побрела вперед на кухню. Было совершенно темно. Мы с сестрой пробирались на ощупь вдоль стены. Когда мы дошли до кухни, там было тихо, если не считать звуков угасающего пламени и знакомого ленивого журчания воды в глубинах кладовки.
– Сильви?
