– Ай, ты не виновата. От тебя все равно не было бы толку.
– С такими вещами я справляюсь хуже тебя, – согласилась я.
– Намного, – подтвердила сестра.
Это было почти полное примирение.
– Я больше не злюсь, – сказала Люсиль.
– Я тоже, – ответила я.
– Понятное дело, ты не можешь изменить свой характер.
Я обдумала ее слова и произнесла:
– Понятное дело, что и ты не можешь изменить свой характер.
Люсиль спокойно посмотрела на меня:
– А мне и не надо. Я не такая.
– Какая «не такая»?
– Не такая, как Сильви.
«Ты тоже такая». «Я тоже не такая». Оба ответа казались неверными. Люсиль была отчасти права. Впрочем, я с трудом поборола в себе желание влепить ей пощечину. Я понимала, что пощечина в тот момент, когда сестра пытается вести себя по‑взрослому, застанет ее врасплох.
– Пожалуй, довольно странно устраивать такой скандал из‑за нескольких засушенных цветков, – заметила я.
– Дело не в цветах, Рути.
Фраза показалась мне подготовленной заранее, поэтому я промолчала, понимая, что Люсиль еще не закончила.
– Дело в куда более важных вещах. Мы слишком много времени провели вдвоем. Нам нужны другие друзья.
Сестра внимательно смотрела на меня. Поскольку она уже приняла решение или сделала выбор, мне нечего было сказать. Она знала мой взгляд на вещи не хуже меня самой и наверняка уже учла, что я никогда в жизни ни с кем не пыталась подружиться. Как и она до недавних пор. Мы не видели нужды в друзьях или традиционных развлечениях. Всю свою жизнь мы лишь всматривались и вслушивались в окружающий мир с обостренным вниманием детей, заблудившихся в темноте. Казалось, что мы, к собственному стыду, умудрились заплутать в тех местах, которые сразу бы узнали при малейшем проблеске света. Что означают звуки и силуэты, куда двигаться – наши органы чувств доносили слишком мало информации, и все это выглядело подозрительно. Однажды вечером мы проходили мимо двери комнаты Сильви, которая вела в сад, и увидели, как тетя расчесывается перед зеркалом. Она сидела на стуле, включив маленькую лампочку. Зачесав все волосы на одну сторону, она положила щетку и посмотрела на отражение. Потом зачесала волосы назад и заколола на затылке шпилькой, после чего снова посмотрелась в зеркало. Это было удивительно, поскольку казалось, будто Сильви никакого внимания не уделяет своему виду. Моя мать, Хелен, заботилась о собственной внешности едва ли больше Сильви, и все же перед тем, как привезти нас в Фингербоун, она провела вечер точно так же, причесываясь перед зеркалом, укладывая волосы то так, то эдак и спокойно изучая изменения. Какой вывод можно было сделать из этого? Никакого. С чего бы двум сестрам, давно потерявшим связь, думать об одном и том же, сидя перед зеркалом? И откуда нам знать, о чем думала Хелен? Вполне возможно, что только по пути в Фингербоун она приняла решение относительно нашей судьбы, хотя крекеры, которые должны были скрасить наше ожидание, мама купила еще в Сиэтле.
Поведение тети не имело смысла и не поддавалось истолкованию, просто совпадение, но мы с Люсиль долго за ней наблюдали. Когда Сильви потянулась, чтобы закрепить волосы на затылке, она склонила голову так же странно и неловко, как когда‑то моя мать. Тут тоже не было ничего таинственного: они обе были высокие и узкоплечие, как и я, и движениями моих рук и ног управляла такая же нервная система, как и у них. Было ли это и впрямь совпадением или еще одним свидетельством сговора наших органов чувств с окружающим миром? Реальность отражается на ярких и скользящих поверхностях, например в воспоминаниях и снах. Голова Сильви склоняется набок, а мы видим плечи матери и ее выпирающие позвонки. Хелен – женщина в зеркале, женщина во сне, женщина в воспоминаниях, женщина в воде, и ее нервная система руководит незрячими пальцами, подбирающими рассыпавшиеся локоны Сильви.
Поэтому мы с Люсиль подмечали вещи, которые казались нам знакомыми и, вероятно, имели какой‑то смысл, и даже иногда говорили об этом, хотя чаще молчали. Но в тот день она наклонилась ко мне через стол и сказала:
– Жду не дождусь, когда достаточно повзрослею, чтобы уехать отсюда!
– Из дома?
– Из города! Думаю отправиться в Бостон.
– Ты не уедешь.
– Вот увидишь!
– А почему Бостон?
– Потому что это не Фингербоун, вот почему!
