Лицо у меня пылало. Мистер Френч не был злым человеком, но ему доставляло инквизиторское удовольствие задавать вопросы, на которые нет ответа. Он подбросил мелок на ладони и неожиданно уставился на меня.
– Она знает, что вы собираетесь сказать, – произнесла Люсиль. – Не могу поручиться, будет ли она усерднее учиться в этом году. Или будет, или нет. Говорить с ней о практических вещах бесполезно. Они не имеют для нее никакого значения.
– Она взрослеет, – возразил мистер Френч. – Образование должно иметь значение. А что же для тебя важно, Рут?
Я пожала плечами. Директор передразнил меня, тоже пожав плечами.
– Вот это я и имею в виду, когда говорю о проблеме в отношении, – отметил он.
– Она еще сама не определилась, что для нее важно. Ей нравятся деревья. Может быть, станет ботаником или что‑нибудь в этом роде.
– Хочешь стать ботаником, Рути? – с сомнением посмотрел на меня мистер Френч.
– Не думаю, – ответила я.
Мистер Френч вздохнул, встал и положил мелок на место.
– Тебе придется научиться говорить за себя и думать самостоятельно, это уж точно.
Люсиль пристально посмотрела на меня и тихо сказала:
– Она всегда поступает по‑своему.
Тогда мы с Люсиль единственный раз оказались в школе рядом. Я часто видела ее, но она меня избегала. Сестра присоединилась к группе девочек, которые обедали в кабинете домоводства. Я обедала там, где находилось достаточно места, чтобы присесть, не производя впечатления желающей присоединиться к какой‑нибудь группе или беседе, и читала за едой. Обеды были ужасные. Я с трудом могла проглотить пищу. Казалось, словно я пытаюсь съесть бутерброд с арахисовым маслом, будучи подвешенной за шею. Облегчение приносили уроки латыни, где я занимала знакомое место в группе людей, распределенных по алфавиту. Классная работа стала своего рода убежищем, и я стала заниматься аккуратно и тщательно, хотя иногда мне до боли хотелось побежать домой и проверить, не опустел ли он. Когда удавалось снова сосредоточить мысли на гипотенузе, я ощущала облегчение и даже радость. Через месяц-другой мистер Френч вызвал меня к себе в кабинет и сказал, что рад был услышать об изменении моего отношения к учебе. На уголке его стола лежала пачка моих идеально аккуратных работ. Я тогда не знала – да и сейчас не знаю, – при чем тут отношение к учебе, но если директору доставляло удовольствие говорить, что мое отношение улучшилось, спорить с ним не хотелось. Но факт оставался фактом: латынь я предпочитала обеду и грезам и очень боялась той осенью ходить на озеро.
Сильви часто бывала на озере. Иногда она возвращалась домой с рыбой в карманах. Она промывала рыбешек под краном, очищая жабры от мусора, а потом жарила их вместе с головой и ела с кетчупом. Люсиль стала привередливой. Она жила на овощных супах и твороге, которые поглощала в одиночестве в саду, на веранде или в своей комнате. Мы с Сильви ужинали одни в темноте и молчали. Сильви воспринимала отсутствие Люсиль как упрек или неудачу, и тетю это явно печалило, потому что она не рассказывала мне никаких историй.
– Сегодня было холодно, – бормотала она, обернувшись к синеющему окну и глядя в него широко раскрытыми глазами слепца.
Сильви медленно потирала ладони друг о друга, словно пытаясь согреться. «Кости, кости в оболочке из тонкой, словно перчатка, плоти», – думала я. У нее были длинные ладони, длинная шея и впалые щеки. Я размышляла, способна ли тетя согреться или отъесться. Если взять в руки одну из этих костлявых ладоней, смогу ли я вдохнуть в них тепло?
– Еще осталось немного супа, – предлагала я.
Сильви в ответ качала головой: нет, спасибо.
Однажды вечером, когда мы с тетей сидели вот так, Люсиль ушла на танцы, надев абрикосовое платье, которое сама сшила в школе. Она накинула школьное пальто на плечи, пожелала нам спокойной ночи и отправилась ждать у дороги парня, с которым назначила свидание. Когда Люсиль закрыла за собой дверь, в доме вдруг стало совсем пусто. Я сидела одна и наблюдала за Сильви, и казалось, что она так и будет сидеть неподвижно.
– Хочу тебе показать кое‑что красивое, – сказала Сильви. – Я нашла одно место. Действительно очень красивое. Это небольшая долина между двух холмов, в которой кто‑то построил дом, посадил сад и даже начал рыть колодец. Давным-давно. Но долина очень узкая и тянется с севера на юг, поэтому в ней почти нет солнца. Земля остается мерзлой до самого июля. Некоторые яблони еще живы, но выросли не выше моего плеча. Если мы сейчас поедем туда, то покроемся инеем. Иней там такой плотный, что трава хрустит под ногами.
– Где это?
– На севере. Я нашла небольшую лодку. Кажется, ничью. Одна из уключин разболталась, но дно почти не течет.
– Я бы хотела там побывать.
– Завтра?
– Нет. Завтра мне придется заниматься.
– Можем прокатиться в понедельник, если хочешь. Я напишу тебе записку.
– В понедельник у меня контрольная. Поэтому мне и надо заниматься.
– Тогда в другой день.
– Да.
– Засядешь теперь за уроки?
– Мне нужно написать доклад по книге.
– По какой?
– «Принц и нищий».
– Я такой не помню.
– Она хорошая.
