Каждое утро в августе Люсиль прямо в ночнушке делала наклоны перед открытым окном, потому что вычитала где‑то, что хорошее здоровье – одна из форм красоты. Она расчесывала свои рыжие волосы сотню раз, пока они не начинали потрескивать и липнуть к расческе. Она ухаживала за ногтями. Так Люсиль готовилась к школе, потому что решила сделать из себя другого человека. И со всей энергией, со всей целеустремленностью валялась на траве, держа в руках «Айвенго», «Свет погас», «Грозовой Перевал», «Маленьких мужчин», журналы «Нэшнл джиогрэфик» или другие издания, которые брала для саморазвития. Люсиль лежала в тени, подперев подбородок ладонями, и читала. «Пойдем на озеро, когда устанешь?» – предлагала я, на что она отвечала: «Отстань, Рути». Иногда я тоже брала книгу и садилась на траву, но сосредоточенность сестры меня отвлекала, и я начинала делать какие‑нибудь глупости, например кидала ей в книгу головки клевера и веточки или громко смеялась над каким‑нибудь местом в своей книге, показавшимся мне хоть немного забавным. Люсиль со вздохом вставала и уходила домой. Если я шла следом, она говорила с осторожной укоризной: «Если придется, я закроюсь в туалете, Рути». Тогда же она начала вести дневник в большом синем блокноте, который перевязала желтой лентой, чтобы он меньше походил на обычный блокнот. Сестра держала дневник на бюро, и однажды я в него заглянула. Я рассудила, что в нем записано лишь то, что в лучшие времена она и так рассказала бы мне. Но вместо этого я обнаружила перечень упражнений, которые она сделала, и количество прочитанных страниц. Откуда‑то она переписала застольную молитву, которая звучала аристократично, кратко и четко, но при этом не чересчур благоговейно. Ниже крупными печатными буквами было выведено: «ПЕРЕДАВАТЬ НАЛЕВО. УБИРАТЬ СПРАВА». Если я надеялась найти хоть что‑то от прежней Люсиль, это явно стоило искать не здесь. Но в тот самый день, когда я заглянула в дневник, он исчез с бюро. Наверное, бант на ленте был завязан как‑то по‑особенному, потому что Люсиль вдруг начала очень трепетно относиться к неприкосновенности собственной частной жизни. Когда дневник исчез, я решила, что сестра стала записывать в нем свои мысли, и у меня даже были предположения, какие именно. Она наверняка отметила бы где‑нибудь, что с каждым днем я все больше начинаю напоминать Сильви, поскольку пару раз Люсиль отмечала, что глупо проводить столько времени, глядя в окно, и еще глупее – повязывать волосы шпагатом из магазина.
Если бы я в то время тоже вела дневник (а записи Люсиль заставляли меня время от времени задумываться, как выглядели бы мои дни, изложенные в блокноте, как у нее), я бы, наверное, записала, как обнаружила потрепанную двадцатидолларовую купюру, приколотую английской булавкой к изнанки левого лацкана плаща Сильви. Находка меня не сильно беспокоила. Наверное, купюра была там уже давно. Тем не менее она послужило напоминанием о склонности и привычке тети к бродяжничеству, что на время отвлекло меня от мыслей о сестре. Но потом стало очевидно, что Люсиль скоро нас покинет. Она была твердо намерена это сделать. Я постоянно наблюдала за ней – в сестре снова появилась таинственность, но на этот раз чуть немного заторможенная, сглаженная. Каждый день Люсиль готовилась к отъезду – и с каким тщанием! – и однажды должна была уехать.
В день начала занятий Люсиль выскользнула из дома пораньше и ушла без меня. Я видела, как она шагает одна далеко впереди, одетая в ослепительно-белые туфли и хрустящую белую блузку; ее волосы на солнце отливали желтоватой медью. «Что ж, ей тоже одиноко», – подумала я. Примерно через час после начала уроков девочка принесла в мой класс записку, в которой меня вызывали в кабинет директора. В коридоре я встретила Люсиль, и мы пошли в кабинет, ни слова не говоря. Директора звали мистер Френч. Он велел нам сесть перед его столом, а сам примостился на уголке стола, покачивая ногой и вертя в руке кусок мела. Голова у него была маленькая и гладкая, а руки – по‑мальчишечьи маленькие и очень белые. Мистер Френч разглядывал мелок в руках, потом исподлобья косился на нас. Думаю, он специально вел себя именно так, подчеркивая умеренную, но таинственную серьезность, хотя эффект несколько смягчали яркие носки.
– Девочки, в прошлом году вы пропустили полгода учебы. Что будем с этим делать? – спросил директор.
– Дайте нам дополнительное домашнее задание, – предложила Люсиль. – Мы нагоним.
– Что ж… Вы девочки умные. Справитесь, если приложите усилия. Остается только надеяться, что ваше отношение к учебе изменилось, – произнес он, тщательно взвешивая слова.
– Мое изменилось, – подтвердила Люсиль.
Он посмотрел на нас по очереди, потом сказал:
– Значит, тебе не понадобится моя маленькая проповедь, Люсиль?
– Нет, не понадобится, – отозвалась она.
– А тебе, Рут?
– Нет. В смысле, наверное, нет.
– То есть ты думаешь, что не понадобится?
