Сильви гребла и гребла, и наша лодка тяжело скользила под плеск и шелест воды. Тетя посматривала на небо и молчала. Я время от времени заглядывала за борт, в мутную полупрозрачную воду у самой поверхности, мерцавшую, как агат. Там виднелись чаячьи перья и темные очертания рыб. Нарциссово-желтое небо дробилось на осколки, отражаясь в пологих волнах, словно разливаясь по шелку, и чайки взмывали в самую небесную высь, оставаясь белоснежными даже тогда, когда их еле можно было разглядеть. На востоке горы оставались темными. На западе их заливало приятное сияние. Рассвет с его излишествами всегда напоминал мне о рае – том месте, где, как я всегда знала, мне будет неуютно. Восход солнца походил на картины дедушки, которые я считала его ви́дением рая. И это дед привез нас сюда, к этому злому, тянущемуся к луне озеру, и мы последовали за ним, еще не рожденные, словно нарисованные им на ящиках комода младенцы, чьи одеяния плыли в невидимом потоке, который вполне мог оказаться краем воронки, готовой утащить детей с эмалевого неба, не обращая внимания на их крики. Весла Сильви оставляли на воде завихрения, которые затянули несколько листьев и закружили одинокое перышко. Течение, которое понемногу сносило нас к центру озера, создавала вытекающая из него река, а не воронка, хотя последнее путешествие дедушки и закончилось на дне озера. Казалось, что лодка Сильви на каждой волне скользит по западной стороне. Я подумала, что, будь в озере на самом деле воронка, мы могли бы кружить, так и не достигнув берега, и нас увлекло бы в темный мир, где на наши уши обрушится поток новых звуков, в которых мы начнем распознавать песни, а глаза наполнятся видами воды; вкус воды наполнит наши внутренности и размягчит кости, и мы познаем времена года и обычаи этого мира так, словно иных миров и не существует. Я представила себе дедушку, многие годы лежащего на полке пульмановского вагона и созерцающего утро сквозь небольшое синее окошко. Он мог бы увидеть нас и решить, что ему снова снятся живые, но бесплотные духи на фоне нарисованного неба, плывущие в неосязаемой стихии. А когда наши тени пролетят мимо, дед мог бы увидеть дневную луну – щербатый черепок – и принять его за собственное отражение в стекле. Хотя, конечно, он был от нас в нескольких милях к югу, у подножия моста.
Наконец Сильви привела лодку к широкому мысу, который вдавался глубоко в озеро. Я заметила, что у горы, стоявшей за тем утесом, откуда отходил мыс, обвалился один из склонов и камень розовел, словно шрам на собачьем ухе.
– Отсюда можно увидеть, где был построен дом, – сказала Сильви. – Вон там, возле тех скал.
Мы подошли к берегу, вылезли из лодки и вытащили ее на берег. Я последовала за Сильви вдоль берега мыса.
Горы, окружающие долину, стояли слишком плотно, теснясь друг к другу. Буйство ледников на протяжении многих эпох неспешного неистовства оставило в этих местах великий беспорядок. Из расщелины или долины между горами тянулся рыхлый язычок земли, заросшей мелким кустарником. Мы шли по нему вдоль глубокой, усеянной галькой промоины, оставленной талыми и дождевыми водами, пока не пришли к тому месту, о котором рассказывала Сильви: чахлому саду с кустами сирени, каменным крылечком и обрушившимся домом, побелевшими от инея. Тетя улыбнулась мне:
– Правда, красиво?
– Красиво, но я не знаю никого, кто захотел бы здесь жить.
– При солнечном свете здесь действительно красиво. Сама скоро увидишь.
– Только давай не будем ждать на крыльце. Холодно.
Сильви посмотрела на меня с легким недоумением:
– Но тебе понравится искать детей.
– Ладно. Хорошо.
– Тогда стой на месте и не шуми.
– Ладно. Но здесь и правда очень холодно.
– Еще ведь раннее утро, – пожала плечами Сильви.
Мы вернулись к берегу и нашли укрытые от ветра камни, на которых можно было сидеть лицом к солнцу. Сильви скрестила ноги и сложила руки на груди. Казалось, что она задремала.
– Сильви, – позвала я через некоторое время.
– Тише… – улыбнулась она.
– А где наш обед?
– Лежит в лодке. Ты, наверное, права. Будет лучше, если они увидят, что ты ешь.
Я нашла пакетик с пастилой среди всякой всячины, которую Сильви собрала на обед и завернула в клетчатую скатерть: почерневший банан, кусок салями с воткнутым в него ножом, одинокое желтое куриное крылышко, изящно изогнутое, словно в знак капитуляции, и недоеденный пакетик с картофельными чипсами. Я надорвала целлофан и набила карманы пастилками. Потом села рядом с Сильви, сложила костерок из плавника, нанизала пастилку на веточку и держала ее над огнем, пока она не вспыхнула. Я дождалась, пока пастилка почернеет снаружи, а потом сняла невесомую корочку пальцами и съела, а мягкую часть, оставшуюся на веточке, снова подержала над огнем, пока она не загорелась. Так мы провели утро.
Сильви встала, потянулась и кивнула на солнце – маленькое, белое зимнее солнце, висевшее чуть в стороне от зенита, хотя уже несомненно наступил полдень.
– Теперь можно подняться туда, – сказала тетя.
