Солнце поднялось над восточным склоном долины и залило теплым светом старые черные деревья, росшие на иззубренных крутых склонах. Внизу были только тень и ветер, скользивший в сторону озера примерно на уровне моих коленей. Шелестели кусты сирени. Сидеть на каменной ступеньке было бы слишком холодно. Сначала мне показалось, что здесь вообще нет места для меня, поэтому я сунула руки в карманы, прижала локти к телу и мысленно прокляла Сильви, что принесло мне некоторое облегчение, поскольку дало возможность думать хоть о чем‑то, кроме окружающего леса. Не без труда я начала размышлять и о других вещах. Спустившись в погреб, куда не задувает ветер, я могла бы развести костер и согреться. Но спуск представлял определенную проблему, потому что в погреб провалились остатки старого дома.
Кто‑то уже здесь покопался. Бо́льшую часть кровли разобрали, да и столбов и досок на вид осталось куда меньше, чем требовалось для строительства дома. Конек крыши переломился, видимо, под тяжестью снега. Наверное, с этого и началась катастрофа, которая могла продолжаться месяцы или годы. Я слыхала о семье, которая жила к северу от озера: их дом занесло снегом по крышу, и он начал разваливаться. Они поставили на попа́ кухонный стол, чтобы подпереть коньковый брус посередине, но крыша отошла от стен по обоим его концам, пропуская ветер, а стены просели и так перекосили оконные рамы, что лопнули стекла. Заткнуть все отверстия можно было только снегом. По словам обитателей, они едва отваживались разводить огонь в печи, чтобы вскипятить воду, опасаясь, что снег, который только и удерживал дом, подтает, осядет и обрушит крышу. Говорили, что в семье было семнадцать человек. Выжить им удалось якобы только потому, что на ночь они укладывались спать в одну кучу, укрывшись девятнадцатью стегаными одеялами и таким же количеством ковров. Мать семейства держала на плите кастрюлю с водой и уксусом, в которую сложила язычки обуви, обрезки волос, бород и ногтей, сосновую смолу, пару оленьих рогов и рожок для обуви на длинной ручке. Этим отваром они и питались, разбавляя его снегом, чтобы растянуть подольше. Но в этой части света люди склонны хвастаться неудобствами и трудностями за отсутствием других достижений, достойных упоминания.
Дома в горах вокруг Фингербоуна обычно строили так же, как и этот: приколачивали доски вертикально к каркасу, а на каждый стык между ними прибивали рейку шириной дюйма два, чтобы закрыть щели. Если дом начинал заваливаться, рейки раскалывались и вылезали пучки щепок, часто оконные рамы выпадали, а двери можно было открыть только с усилием, пока они просто не переставали закрываться. Наверное, подобные конструкции уместны в местах с более мягким климатом. Не знаю, почему традицию настолько упорно сохраняли, потому что в результате люди так часто не могли попасть в дом, что это тревожило даже обитателей Фингербоуна. И если дорога к ближайшему жилищу становилась непроходимой из‑за снега, семью больше никто не видел, пока снег не сходил. О здешних лесах ходило множество подобных историй. Историй было так много, что, видимо, в какой‑то момент произошел массовый исход или резко уменьшилось население, потому что теперь в лесах вблизи города жило очень мало семей – слишком мало, чтобы объяснить столь невероятную армию предков, даже если временами эти предки и вымирали в больших количествах.
