Я села на траву, жесткую от инея, и закрыла лицо руками. Кожа натянулась, и холод побежал волнами, словно студеная вода, между лопаток и вверх по шее. От прикосновения ледяной травы немели щиколотки. Я подумала: «Сильви нигде нет, а когда‑нибудь должно стемнеть». Потом подумала: «Пусть уж меня избавят от этой плоти и растащат дом по кусочкам». Он больше не служил убежищем, только держал меня в одиночестве, и я предпочла бы быть вместе с призраками или хотя бы увидеть их, даже если они меня не примут. Если бы я могла увидеть мать, то не обязательно увидела бы ее глаза, ее волосы. Мне не требовалось бы коснуться ее рукава. Ее сутулых высоких плеч больше не было. Я понимала: все это забрало озеро. Прошло слишком много времени с тех пор, как темнота поглотила мамины волосы, и мечтать было больше не о чем, но она часто почти проскальзывала в любую дверь, которую я видела краем глаза, и это точно была она – не изменившаяся, не погибшая. Хелен превратилась в музыку, более недоступную слуху, которая звенела в моей голове, только и всего: недоступная органам чувств, но не погибшая, не погибшая.
Сильви положила ладонь мне на спину. Я даже не заметила, как она опустилась на колени в траву рядом со мной. Она посмотрела мне в глаза и ничего не сказала, только расстегнула плащ и укрыла меня им, неловко прижав к себе так, что моя скула уперлась ей в грудину. Тетя раскачивалась вместе со мной в ритме протяжной песни, которую не пела, и я крепко прижалась к ней, скрывая неловкость и неудобство, чтобы она продолжала обнимать меня и качать. Бабушка иногда забывала, что воткнула булавки в корсаж платья, и обнимала меня даже крепче, и я замирала, прижавшись к ней, потому что малейшего моего движения хватило бы, чтобы она ссадила меня с коленей, растрепала мне волосы и отвернулась.
Под плащом Сильви почему‑то пахло камфорой. Запах был довольно приятный, вроде кедровой смолы или ладана, целительный и печальный. Поверх платья из прочной хлопчатобумажной ткани она натянула синтетический свитер. Платье наверняка было коричневое или зеленое, а свитер – розовый или желтый, но мне было не видно. Я склонилась достаточно низко, чтобы через плащ Сильви ни единый лучик света не мог достичь моих век, и сказала:
– Я их не видела. Не смогла увидеть.
– Знаю… Знаю, – ответила она.
И стала напевать, укачивая меня: «Знаю. Знаю. Знаю».
– В другой раз, в другой раз, – промурлыкала она.
Когда мы встали, чтобы уйти, Сильви сняла плащ и надела его на меня. Застегнув его снизу доверху, она подняла широкий, мужского кроя воротник так, чтобы он закрывал мне уши, а потом обняла меня за плечи и повела к берегу с такой заботой, будто я ослепла и могла упасть. Я чувствовала, что Сильви получает удовольствие от моего зависимого положения, и она не раз наклонялась, чтобы заглянуть мне в глаза. Лицо ее при этом было сосредоточенным и задумчивым. В его выражении не было ни холодности, ни любезности. Она словно рассматривала в зеркале собственное отражение. Я злилась, что она так надолго оставила меня без извинений или объяснений и что этот уход дал ей власть проявить такую неслыханную милость, ведь, по сути, я носила ее плащ в знак благословения, а обнимающие меня руки милосердно ободряли меня, и я не сказала бы ничего такого, что могло заставить тетю ослабить объятия или отступить хоть на шаг от меня.
Лодка уже была на воде, удерживаемая короткой веревкой, придавленной камнем. Сильви подтащила ее к берегу и развернула так, чтобы я могла переступить через борт, не замочив ног.
Уже наступил вечер. Небо сияло, словно яйцо на просвечивании. Вода была полупрозрачно-серая, а волны поднимались до такой высоты, что едва не появлялись буруны. Я села на свое место на дне и положила руки и голову на занозистую скамейку. Сильви тоже залезла в лодку и села на лавку, поставив ноги по обе стороны от меня. Она развернулась и оттолкнулась от берега веслом, а потом принялась беспрерывно грести – размашисто, но, казалось, совершенно без усилия. Я лежала, словно семечка в оболочке. Бескрайние воды стучали и гудели у меня под головой, и я чувствовала, что своей жизнью мы обязаны нашей легкости, благодаря которой мы танцевали среди губительных течений, словно сухие листья, и не опрокидывались только потому, что развалина, на которой мы плыли, предназначалась для более великих дел.
