Мысль о том, что мы можем опрокинуться, развлекала меня. В конце концов, таков порядок вещей в мире: вода вскроет шов в оболочке, которая, как бы крепко она ни была запечатана, для того и предназначена, чтобы раскрыться. Таков порядок вещей в мире: шелуха спадет, и я, крошечный комочек, спящий червячок, должна буду расти и увеличиваться в объеме. А вдруг вода перехлестнет через борт и я начну расти и расти, пока не лопнет плащ Сильви? Вдруг мы с водой сообща увлечем лодку на дно и я каким‑то невероятным, ужасным образом буду впитывать воду всеми порами, пока последний темный уголок мозга не превратится в водяные струйки? Учитывая склонность воды заполнять, и переполнять, и разрывать, голова у меня нелепо раздуется, а спина выгнется к небу горбом, и масса тела плотно придавит мою щеку к колену, так что я и пошевелиться не смогу. Тогда, наверное, и произойдет своего рода появление на свет. Впрочем, мое первое рождение едва ли заслуживает такого названия, так стоит ли ждать большего от второго? В конце концов, что такое мысль? Что такое сны, если не блуждание в потоке? И что такое образы, которые они оживляют? Образы – это самое худшее. Ужасно было бы стоять на улице в темноте и наблюдать, как женщина в освещенной комнате рассматривает свое отражение в окне, и бросить камень в нее, разбив стекло, а потом смотреть, как окно снова собирается по кусочкам и яркие фрагменты губ, шеи и волос опять складываются в изображение этой безразличной незнакомки. Было бы ужасно увидеть, как разбитое зеркало срастается, показывая женщину, задумчиво прибирающую волосы. И здесь мы видим великое родство с водой, ведь наши мысли, как и отражения на воде, не страдают от потрясений, не подвержены постоянному изменению. Их кажущаяся легкость выглядит насмешкой над нами. Будь они более вещественны, обладай они весом и занимай объем, они бы утонули или их унесло бы общим потоком. Но они продолжают существовать среди бурных и разрушительных стихий нашего мира. Думаю, мама наверняка планировала пробить эту яркую поверхность, чтобы нырнуть сквозь нее в самую черноту, но осталась здесь, куда бы я ни посмотрела, и у меня в голове, целиком и по частям, возникали образы одного-единственного жеста, которые никогда не уходили, вечно поднимаясь на поверхность с неизбежностью всплывания тела утопленницы.
Я спала между коленок Сильви и под защитой ее рук, и время от времени одна из нас заговаривала, а другая отвечала. У меня под боком скопилась лужица воды. Было почти тепло.
– Фингербоун, – сказала Сильви.
Я села на корточки. Шея затекла, а рука еще не проснулась. На берегу виднелась редкая россыпь огоньков, до которых было еще довольно далеко. Сильви подвела лодку к мосту и заработала веслами, чтобы течение не унесло нас под него.
Мост я знала хорошо. Он начинался над берегом, метрах в десяти от кромки воды. Я знала, как выглядят его ржавые болты и смоленые сваи. Грубая конструкция: вблизи это было заметно, хотя на расстоянии длина моста и просторы озера придавали ей вид хрупкий и тонкий. Сейчас же, в лунном свете, мост нависал над нами и был черен, как обугленное дерево. Разумеется, среди множества свай и балок скользила, плескала и капала вода – настойчиво, нежно, смутно, скрытно, словно грызуны в темном доме.
– Почему мы остановились здесь, Сильви? – спросила я.
– Ждем поезда, – ответила она.
Если бы я спросила, зачем мы ждем поезда, она бы ответила: «Чтобы на него посмотреть», или «А почему бы и нет?», или «Раз уж мы все равно здесь, можем понаблюдать, как он проходит». Наша лодчонка покачивалась и виляла, и меня приводила в ужас сама текучесть воды под нами. Если я перешагну через борт, где остановятся мои ноги? В конце концов, вода – почти ничто. С виду она отличается от воздуха только готовностью заполонить и утопить все и вся, и даже эта разница скорее относительная, чем абсолютная.
В то утро, когда бабушка не проснулась, мы с Люсиль нашли ее лежащей на боку. Ноги покоились на сбитом в кучу постельном белье, руки были подняты, голова – запрокинута, а коса тянулась поперек подушек. Выглядело так, словно бабушка, утопая в воздухе, нырнула в небо. Как же рады, наверное, были немногие задержавшиеся официальные лица, как они подбрасывали шляпы с траурным крепом, как искренне хлопали облаченными в перчатки ладонями, когда бабушка прорвалась сквозь пену через столько времени после того, как облака закрыли место катастрофы, через столько времени после того, как все надежды на спасение были забыты. Как же они, наверное, бросились к ней, чтобы накинуть пальто ей на плечи и, может быть, обнять, несомненно охваченные чувством огромной важности происходящего. И бабушка окинула бы взглядом берег, чтобы увидеть, до чего же состояние благодати напоминает штат Айдахо, и поискать в собирающейся толпе знакомые лица.
Сильви увела лодку на некоторое расстояние от моста.
– Должно быть, уже скоро, – сказала она.
