Делая глоток из чашки, я не могу не вспоминать, что озеро смотрит на меня глазами моего деда и что тяжелые, темные, бескрайние воды содержат частицы моей матери, что они пропитали ее одежду, прервали ее дыхание и перекрыли зрение. Это поминовение и евхаристия, одновременно человечные и грешные. Ибо семьи никогда не разлучаются. Проклинай и изгоняй их, рассеивай их по свету, топи в потопах и жги в пожарах, и старухи будут сочинять песни обо всех этих бедах, сидеть на верандах и петь погожими вечерами. Каждая беда навевает мысли о тысяче песен, и каждая песня вспоминает о тысяче бед, и так все они становятся бесчисленными и одинаковыми.
Память – это чувство утраты, и утрата тянет нас за собой. Сам Господь оказался втянут за нами в вихрь, созданный нашим падением, как свидетельствует история. И пока Он был на земле, Он воссоединял семьи. Вернул Лазаря матери, а центуриону – его дочь. Господь даже восстановил отрубленное ухо человеку, пришедшему Его арестовывать. Последний факт позволяет надеяться, что при воскрешении будет уделено значительное внимание деталям. Но все это были мелочи. Будучи человеком, Он ощущал притяжение смерти, но, будучи Богом, Он, должно быть, больше нашего размышлял над тем, на что она похожа. Известно, что Он ходил по воде, но Он не был рожден утонуть. И когда Он умер, это было печально. Такой молодой, полный надежд, и мать Его плакала, и друзья Его не могли поверить в утрату, и весть разлетелась повсюду, и скорбь была безутешна, пока тоска по Нему не стала настолько острой и память о Нем не стала настолько сильной, что друзья ощутили присутствие Его, идя вдоль дороги, и увидели, как кто‑то печет рыбу на берегу, и поняли, что это Он, и сели ужинать с Ним, израненные, подобно Ему. Как мало остается воспоминаний о человеке – короткая история, разговор за столом. Но каждое воспоминание воспроизводится снова и снова; каждое слово, каким бы случайным оно ни было, остается в сердце в надежде, что воспоминание станет реальностью, обретет плоть, и странники отыщут путь домой, и умершие, чье отсутствие мы ощущаем, войдут в дверь и погладят нас по голове с привычной мечтательной нежностью, потому что не собирались заставлять нас ждать так долго.
Сильви не хотела меня потерять. Она не хотела, чтобы я разрослась до гигантских размеров и преумножилась, заполнив собой весь дом, и не хотела, чтобы я стала неуловимой и тонкой, легко проникающей сквозь мембраны, разделяющие сны. Она не хотела, чтобы я осталась в ее воспоминаниях. Сильви предпочитала мое простое и обыкновенное присутствие, пусть я и была молчаливой и неловкой. Потому что тогда она могла относиться ко мне без сильных эмоций: знакомая фигура, знакомое лицо, знакомое молчание. Она могла забыть, что я нахожусь в комнате. Могла мысленно разговаривать сама с собой или с кем‑то другим, испытывая при этом удовольствие и оживление, даже если я сидела рядом, – степень нашей близости была такова, что тете почти не приходилось думать обо мне.
Но если она меня потеряет, мое исчезновение станет чем‑то из ряда вон выходящим. Представьте, что моя мать вернулась бы в то воскресенье, скажем, вечером, поцеловала бы нас с сестрой в макушки и сделала все необходимое, чтобы помириться с бабушкой, и мы сели бы ужинать, и мы с Люсиль беспокойно слушали бы рассказы о людях, которых не знали, и пошли бы играть на холодной траве незнакомого большого двора, одновременно надеясь, что мама заметит поздний час и что не заметит. Допустим, мы целую ночь ехали бы домой, и мы с Люсиль спали бы на заднем сиденье, свернувшись калачиком и ощущая холодный воздух, врывающийся в щелочку над стеклом, разбавляя запах маминых духов и дыма ее сигарет. Она могла бы напевать одну из своих любимых песен. Помню, как я рассматривала ее с заднего сиденья, когда мы ехали в Фингербоун. Копна волос, квадратные плечи парадного серого платья, узкие ладони на руле, блестящие ногти насыщенного красного цвета. Меня поражало мамино спокойствие, элегантная собранность мельчайших жестов. Мы с Люсиль никогда прежде не видели ее за рулем, и на нас это произвело очень большое впечатление. Машина Бернис внутри пахла пылью, словно старый диван. Мы держались за толстый серый шнур, висевший на спинках передних сидений, и подскакивали вверх-вниз, будто вели дилижанс. Воздух полнился частичками пыли, напоминавшими крошечные ниточки или волоски, которые, как кто‑то однажды нам сказал, и являются атомами. Мы с сестрой возились, считали лошадей и кладбища, а мама ни разу не заговорила с нами. Мы попросили остановиться у прилавка с мороженым на краю лесной дороги, и она остановилась и купила нам пломбир с шоколадным сиропом, а женщина за прилавком сказала, что мы милые, на что мама рассеянно улыбнулась и ответила: «Да, иногда».
