С тех пор прошло уже много лет, и хуже всего то, что с тех пор я так ни разу и не связалась с Люсиль. Сначала мы с тетей боялись, что нас найдут, если мы попытаемся позвонить по телефону или послать письмо. «Через семь лет они уже не смогут тебе ничего предъявить», – сказала мне Сильви, и семь лет прошло, но мы обе понимали, что нам всегда можно предъявить странное поведение и тут есть чего бояться. Мы бродяги. Стоит ступить на этот путь, уже трудно представить себе другой. Иногда я нанимаюсь на работу – официанткой или продавщицей, и какое‑то время мне даже нравится. Мы с Сильви успеваем пересмотреть все фильмы в кино. Но в конце концов притворство становится обременительным и очевидным. Клиенты начинают реагировать на мою улыбку так, словно это гримаса, и что‑то в моем поведении заставляет их пересчитывать сдачу. Будь у меня выбор, я работала бы на стоянке для дальнобойщиков. Мне нравится подслушивать истории, которыми незнакомцы делятся друг с другом; нравится придирчивая радость, с которой одинокие люди принимают любые мелочи жизненных удобств. В дождь или ненастную погоду они облокачиваются о прилавок и спрашивают, какие пироги есть в продаже, чтобы снова выслушать длинный список. Но через какое‑то время, когда и клиенты, и официантки, и посудомойка, и повар уже рассказали мне или при мне столько всего о себе, что мое собственное молчание начинает казаться удивительным, в них просыпается подозрительность. Такое впечатление, словно я, подавая кофе, специально остужаю его. От внимания сотрудников некуда деться. Они начинают расспрашивать, почему я сама ничего не ем. Говорят, что это помогло бы мне нарастить мясо на костях. Когда они начинают то и дело коситься в мою сторону, лучше всего удалиться.
Когда я успела стать такой непохожей на других людей? Может, когда последовала за Сильви через мост и нас забрало озеро, или когда мать оставила нас с сестрой ждать в саду, зародив во мне привычку к ожиданию, которая делает любой настоящий момент очень значительным из‑за того, чего в нем нет. Или это произошло еще при моем зачатии.
О своем зачатии я знаю ровно столько же, сколько вы о своем. Оно произошло в темноте, и моего согласия никто не спрашивал. Я (а даже это короткое слово слишком велико для такого редкого явления, которым я тогда была) вечно странствовала по бескрайним просторам забвения, точно аромат ночных цветов, и вдруг некие захватчики оставили во мне свои следы, мужской и женский, и с течением месяцев я округлялась и набирала вес, пока скандал не стало невозможно скрывать и забвение не исторгло меня. Но это роднит меня с остальными. Своеобразная мрачная алхимия превращает то, что было всего лишь небытием, в смерть, когда к нему примешивается жизнь. Поэтому дверь за нами закрывается, и возврата нет.
Остается еще вопрос, почему мать бросила меня. Это тоже общий опыт. Родители идут впереди нас, и идут слишком быстро, забывая о нас, – настолько они погружены в собственные мысли. И рано или поздно отец с матерью исчезают. Единственная загадка заключается в том, почему мы ожидаем иного итога.
Полагаю, окончательно меня изменил переход через мост. Идти было довольно страшно. Дважды я спотыкалась и падала. А ветер дул с севера и толкал в ту же сторону, куда тянуло течение, и казалось, им невозможно сопротивляться. К тому же было совсем темно.
А потом что‑то произошло – что‑то настолько примечательное, что, когда я вспоминаю о переходе через мост, один момент выпячивается, словно линза, а все прочие отходят на второй план и мельчают. Ветер ли поднялся внезапно, так что нам пришлось пригнуться и идти против него, нащупывая дорогу руками, словно ослепнув? Или мы в самом деле услышали звук слишком громкий, чтобы его услышать, слово слишком истинное, чтобы его понять, но лишь почувствовать, как оно протекает сквозь нас, будто темнота или вода?
Мне трудно провести четкую грань между раздумьями и сном. Знаю, что жизнь моя была бы совсем другой, если бы я могла сказать: «Это я постигла благодаря органам чувств, а вот это просто вообразила себе». Постараюсь рассказать вам простую правду. Мы с Сильви целую долгую ночь шли по железнодорожному мосту Фингербоуна – это очень длинный мост, как вы сами могли бы убедиться, увидев его. К тому же из‑за ветра и темноты продвигались мы очень медленно. По правде сказать, когда наступил рассвет, мы были недалеко от берега, и пришлось поспешно спуститься по насыпи перед самым носом шедшего на восток поезда, который с грохотом вылетел из леса и направился по мосту в сторону Фингербоуна. Мы сели в следующий поезд, шедший на запад, и дремали среди клеток с птицей до самого Сиэтла. Оттуда мы отправились в Портленд, оттуда – в Кресент-сити, оттуда – в Ванкувер, а потом снова в Сиэтл. Поначалу маршрут был запутанным, чтобы нас не могли отыскать, а потом он был запутанным, поскольку у нас не было достаточных причин где‑то оставаться или откуда‑то уезжать.
