Со стороны мы, наверное, выглядели расшалившимися духами, для которых абажуры и шали не имеют никакого значения, но так казалось лишь потому, что мы очень спешили и было трудно дышать.
Мы с Сильви (а по‑моему, в ту ночь мы были почти едины) не могли оставить дом, набитый воспоминаниями, словно человеческий мозг, чтобы его реликвии разобрали и раздали нуждающимся и бедным жителям Фингербоуна. Представьте себе, что вас внезапно озаряет свет Суда Божьего. Так и случилось бы. Потому что вещи, даже оставленные в доме, продолжают терпеливо ждать, словно забытые печали и зарождающиеся мечты, и многие домашние сокровища имеют чисто сентиментальное значение – например, локон густых волос, сохранившийся с девичества моей бабушки, который лежал в шляпной коробке на платяном шкафу, или серый кошелек моей мамы. В равнодушном свете для незаинтересованного наблюдателя они перестают быть самими собой. Они превращаются в обычные предметы и ужасают, их следует предать огню.
Потому что мы должны были бежать. Я не могла остаться, а Сильви не осталась бы без меня. Теперь мы поистине были обречены на скитания, и на этом пришел конец нашему домашнему очагу. Сильви подожгла солому на метле и поднесла ее к краю занавески в кладовке и к половику, отчего разгорелись два жарких огня, но тут мы услышали свисток поезда.
– Надо бежать! Бери пальто!
Я подчинилась и надела также ботинки. Сильви сунула под мышку три пакета с хлебом, швырнула метлу в поленницу и схватила меня за руку. Мы выскочили в дверь, которая вела в темный и холодный сад, и побежали через огород, весь холмистый, перекопанный, полный перегноя и остатков уничтоженных овощей. Когда мы были уже у самого края лежавшего под паром поля между садом и железнодорожными путями, поезд промелькнул перед нами и исчез.
– О нет! – воскликнула Сильви.
Было больно глотать обжигающе холодный воздух. Вдруг – бах! В доме за нашей спиной лопнуло окно. Бах! За ним – другое. Кто‑то закричал. Мы обернулись, но не увидели ни пламени, ни дыма.
– Огонь не разгорелся, – сказала Сильви. – Они сразу поймут, что нас там не было, и будут нас искать. Вот беда!
– Мы спрячемся в лесу.
– Они возьмут собак.
Какое‑то время мы стояли неподвижно, прислушиваясь к крикам и глядя, как загорается свет в соседних домах. Мы слышали даже детские голоса, а собаки просто взбесились.
– Кое-что сделать мы все‑таки можем, – сказала Сильви тихим злорадным голосом.
– Что?
– Перейдем по мосту.
– Давай.
– Собаки не решатся следовать, да и никто им не поверит. Никто такого не делал. Не пересекал мост пешком. Во всяком случае, никто о таком не слышал.
Хорошо.
– Пора идти, если мы собираемся это сделать, – сказала Сильви. – Ты застегнула пальто? Надо было шапку взять. – Она положила руку мне на плечо, прижала к себе и прошептала: – Знаешь, Рути, кочевая жизнь – не худшее, что есть на свете. Вот увидишь. Увидишь.
Ночь была темная и облачная, но рельсы тянулись к озеру широкой дорогой. Сильви шла впереди. Мы ступали на каждую вторую шпалу, хотя из‑за этого шаг и становился неприятно широким, однако ступай мы на каждую, он был бы неприятно мелким. Оказалось довольно просто так идти. Я следовала за Сильви медленным, размашистым шагом танцора, а над нами звезды – вавилонское множество, тусклое, как пыль, – плелись в темноте по лепесткам гигантского вихря (во всяком случае, именно так я видела на картинках Вселенной) незаметно для глаз, и луна уже давно скрылась за горизонтом. Я еле могла разглядеть Сильви, еле могла разглядеть, куда ставлю ноги. Наверное, только уверенность в том, что тетя идет передо мной и что мне нужно просто ставить ногу прямо перед собой, помогала мне думать, будто я хоть что‑то вижу.
– А если пойдет поезд? – спросила я.
И она ответила:
– До утра поездов не будет.
