Я почувствовала, как мост поднимается, а потом вдруг влажный ветер захолодил ноги и надул полы пальто, и более того: донесся шелест и шепот воды, тихий, но размашистый, – если нырнуть в воду и оставаться на глубине, пока не перехватит дыхание, то, всплыв и глотнув воздуха, начинаешь слышать пространство и расстояние. Так это и выглядело. Волна переворачивала ветку или камень на каком‑нибудь темном пляже в нескольких милях от меня, а я слышала это собственными ушами. Внезапно оказаться над водой было головокружительно, это вызывало эйфорию, и мой шаг стал нетвердым. Мне пришлось задуматься о других вещах. Я думала об оставшемся за спиной доме, охваченном пламенем, – теперь огонь уже плясал и кружился на сильном ветру. Представьте себе дух дома, выбивающий окна и ломающий двери, пока соседи в изумлении глядят на величественную простоту, с которой он вырывается из могилы, сокрушает свою гробницу. Бах! И глина, хранившая форму китайской вазы, разлетается на черепки, а сама ваза – воздушная воронка – рассеивается в воздухе… Бах! И зеркало над бюро разлетается на осколки в форме языков пламени и не отражает ничего, кроме пламени. Все вещи до единой превратятся в пламя и вознесутся – таким чистым будет освобождение духа дома. И тогда весь Фингербоун с трепетом соберется посмотреть на дымок, поднимающийся над тем местом, где дух в последний раз коснулся земли.
Я не решалась обернуться, чтобы посмотреть, действительно ли дом объят пламенем. Я боялась, что, обернувшись, собьюсь с пути и оступлюсь. Стояла такая темень, что Сильви передо мной могло и не быть, а мост мог просто сам возникать у меня под ногами с каждым шагом и исчезать за моей спиной.
Но я слышала мост. Он был деревянный и поскрипывал. Медленно покачивался в такт движениям воды. Течение тянуло его к югу, и я чувствовала, как под ногами он чуть смещается к югу и снова выпрямляется. Казалось, это его собственный ритм. Насколько я могла заметить, этот ритм никакого отношения не имел к непрерывному потоку, несущему озерную воду к истоку реки. Тихий скрип заставил меня вспомнить о прибрежном парке, куда мама однажды сводила нас с Люсиль. Там были деревянные качели, высокие, как виселица, и разболтанные, и когда мама толкала меня, вся конструкция наклонялась за мной и скрипела. В том парке мама посадила меня на плечи, чтобы я могла хлопать ладонями по прохладным каштановым листьям. Потом мы купили гамбургеры у продавца с белой тележкой и сидели на зеленой скамейке у волнолома, скормив весь хлеб чайкам и глядя на тяжелые паромы, плывущие между небом и водой, окрашенными в настолько одинаковый синий цвет, что линия горизонта исчезла. Гудки паромов издавали громкие и протяжные звуки, словно мычащие коровы. За собой они должны были оставлять в воздухе молочно-белое дыхание. Мне казалось, так и есть, но это лишь тянулись отзвуки. Мама была счастлива в тот день, и мы не знали причины. И если она грустила на следующий день, мы тоже не знали причины. И если ее не стало еще через день, мы тоже не знали причины. Словно Хелен постоянно восстанавливала равновесие под действием какого‑то течения, которое беспрестанно тянуло ее. Она без конца покачивалась, словно на воде, и это был изящный медленный танец – танец печальный и безрассудный.
У Сильви под правым лацканом приколота булавкой газетная вырезка с заголовком: «Двое утонули в озере». Статья была такая длинная, что пришлось сложить ее в несколько раз, прежде чем прицепить булавкой. В ней описана наша попытка сжечь дом. Там говорится, что скоро должны были состояться слушания об опеке и соседей тревожило наше все более странное поведение. «Нам стоило раньше догадаться», – сокрушается один местный житель. (Упоминается также, что моя мать погибла в озере и это тоже, судя по всему, было самоубийство.) Собаки взяли наш след до моста. На рассвете горожане приступили к поиску тел, но нас так и не нашли, сколько ни искали, и наконец попытки прекратились.
