– Ты в такое не веришь, когда дело касается тебя. Так почему я должна?
Он прервал массаж, и я посмотрела на него через плечо. Джейми открыл было рот, чтобы возразить мне, но понял, что не может. Только покачал головой, вздохнул и продолжил.
– Ох, ладно. Думаю, это правда, – сказал он с горькой иронией в голосе.
– Наверное, это греки называли hubris – высокомерием, да?
Он коротко и смешливо фыркнул.
– Да. И ты знаешь, к чему это приводит.
– К одинокой скале под палящим солнцем со стервятником, клюющим твою печень, – сказала я и засмеялась.
Джейми тоже.
– Да, что ж, одинокая скала под палящим солнцем – это то самое место, где неплохо бы иметь компанию. И я сейчас не о стервятнике.
Его руки в последний раз сжали мои плечи, но он их не убрал. Я закрыла глаза и откинула голову чуть назад, прижимаясь к нему. Его близость дарила мне умиротворение. В воцарившейся тишине до нас долетали звуки из хирургической: приглушенный стон Марсали от очередной схватки, тихий вопрос Фергуса на французском. Я знала, что подслушивать такие вещи нельзя, но ни мне, ни Джейми ничего не приходило на ум, чтобы заглушить беседой их слова. Бормотание Марсали, пауза, затем Фергус ответил что-то, немного замявшись.
– Да, как мы делали перед рождением Фелисити, – послышался далекий, но легко различимый голос Марсали.
– Oui, но…
– Тогда подопри чем-нибудь дверь, – сказала она нетерпеливо.
Мы услышали шаги, и дверь хирургической распахнулась. В проходе стоял Фергус, темные волосы растрепаны, рубашка наполовину расстегнута, красивое лицо залито краской под отросшей щетиной. Он увидел нас, и его лицо приняло странное выражение. В нем были гордость, смущение и что-то невыразимо… французское. Он одарил Джейми кривой ухмылкой, пожал плечами с величайшей галльской беззаботностью, а затем плотно закрыл дверь. Мы услышали скрип перетаскиваемого столика и следом короткий удар, когда им загородили дверь.
Мы с Джейми обменялись озадаченными взглядами.
Из-за закрытой двери донеслось хихиканье, сопровождаемое громким скрипом и шуршанием.
– Он же не собирается… – начал было Джейми и резко замолчал, недоверчиво глядя на меня. – Или да?
Судя по слабым ритмичным скрипам, которые неслись из хирургической, да – собрался.
Я ощутила легкий шок, а следом к лицу стыдливо прилила кровь, но одновременно с этим мне неудержимо хотелось рассмеяться.
– Ну… эээ… Я слышала, что… гм… иногда это приближает роды. Если женщины перенашивали, опытные парижские акушерки иногда предлагали им напоить своих мужей и… эмм…
Джейми кинул на дверь хирургической взгляд, полный одновременно недоверия и невольного уважения.
– И он не выпил ни капли спиртного. Что ж, если все так и есть, у этого ублюдка стальные яйца.
Йен, завернувший в холл как раз вовремя, чтобы услышать последние реплики, остановился как вкопанный. Мгновение он прислушивался к шуму из хирургической, потом посмотрел на нас с Джейми, перевел взгляд на закрытую дверь, снова на нас, покачал головой и, развернувшись, направился назад в кухню.
Джейми протянул руку и осторожно закрыл дверь кабинета.
Никак не комментируя происходящее, он снова сел и невозмутимо принялся дальше царапать письмо. Я подошла к небольшой книжной полке и остановилась там, бездумно уставившись на ряд потрепанных книжных корешков.
Бабьи сплетни иногда не больше, чем бабьи сплетни. Иногда нет.
Меня редко тревожили личные воспоминания, когда я занималась пациентами, – на это не хватало ни времени, ни внимания. Но сейчас было много и того и другого. И передо мной возникло очень живое воспоминание о ночи перед рождением Бри.
Люди часто говорят, что женщины забывают, каково это – рожать, потому что, если бы они помнили, то зареклись бы такое повторять. Но лично я отлично все помнила.
Особенно ужасное чувство слабости. Это бесконечно тянущееся время ближе к финалу, когда кажется, что это не кончится никогда, будто ты увяз в какой-то доисторической смоляной яме, в которой каждое движение обречено на провал. Каждый сантиметр кожи натянут до предела – так же, как и нервы.
Ты все помнишь, просто достигаешь точки, где тебя уже не волнует, будет ли больно. Все лучше, чем быть беременной хоть минутой дольше.
Я достигла этой точки примерно за две недели до назначенного срока. Дата наступила и… прошла. Спустя неделю я была в состоянии непрерывной истерии, если можно быть одновременно истеричной и вялой.
Фрэнку было физически комфортней, чем мне, но он тоже издергался. Мы оба были в ужасе не только из-за родов, но и из-за того, что будет после них. Фрэнк есть Фрэнк, от агрессии он становился тихим, замыкался в себе. Там он мог контролировать происходящее, а все внешнее просто не впускал.
Но я была не в том состоянии, чтобы уважать чужие границы, и когда жизнерадостный акушер сообщил мне, что моя шейка матки вообще не раскрылась и «это может продлиться несколько дней, возможно, еще неделю», я от отчаяния шумно разрыдалась прямо там.
