– Ты мог бы сразиться с ним… С Ахк… – она споткнулась о запутанные слоги могавского имени. – С Солнечным Лосем. Но с ней ты сражаться не можешь. Если она решила, что больше не хочет быть с тобой… Йен, этого не изменить.
Йен моргнул, темные ресницы спрятали его взгляд, и он оставил глаза закрытыми – она не знала, был ли это знак согласия или отказа.
– Но это не все, – сказала она, говоря тверже. – Дело ведь не только в ней или в нем, так ведь?
– Не только, – ответил он. Его голос казался далеким и безразличным, но она знала, что это не так.
– Дело в них, – сказала она мягче. – В матерях. В бабушках. В женщинах. В… в детях. – Клан, семья, племя и нация; обычай, дух, традиция – нити, которые оплетали Работающую Руками и надежно привязывали ее к земле. И прежде всего дети. Эти громкие детские голоса, в которых тонули голоса леса и которые удерживали душу от блуждания в ночи.
Никто не знал силы этих оков лучше тех, кто бродил по земле без них, пришельцы и одиночки.
– В них, – эхом отозвался Йен и открыл глаза. Они потемнели от чувства потери и стали такого же цвета, как тени в самом дремучем лесу. – И в них. – Он повернул голову, чтобы посмотреть наверх, на деревья, растущие над костями мамонта, пойманными в земляную ловушку, обнаженными перед небом и безразличными к любым мольбам. Он снова повернулся к ней, поднял руку и коснулся ее щеки.
– Тогда я останусь.
На ночь они разбили лагерь на дальнем берегу бобрового пруда. Настил из древесных опилок и поваленные деревца были хорошим розжигом для костра.
Есть было почти нечего – у них была только пригоршня лисьего винограда да корка хлеба, такая засохшая, что ее приходилось макать в воду, чтобы разжевать. Но это не имело значения, они оба были не голодны. А Ролло исчез, чтобы добыть себе провизию на охоте.
Они сидели, глядя на догорающий костер. Его не надо было поддерживать – ночь выдалась теплой, а утром они не станут задерживаться: дом был уже слишком близко.
Наконец Йен зашевелился, и Брианна посмотрела на него.
– Как звали твоего отца? – спросил он очень церемонно.
– Фрэнк… эээ… Фрэнклин. Фрэнклин Волвертон Рэндолл.
– Значит, англичанин?
– Еще какой, – ответила она, не в силах сдержать улыбки.
– Фрэнклин Волвертон Рэндолл, – кивнув, пробормотал он себе под нос, как будто чтобы запомнить наизусть, и серьезно посмотрел на нее. – Если я когда-нибудь снова окажусь в церкви, я зажгу свечу в память о нем.
– Думаю, ему бы это понравилось.
Он кивнул и откинулся назад, опершись спиной о лиственницу. Земля вокруг была усыпана шишками, он собрал пригоршню и стал по одной бросать их в огонь.
– Так что насчет Лиззи? – спросила она после непродолжительного молчания. – Ты ей всегда нравился.
Нравился – это мягко сказано: Лиззи тосковала много недель после того, как он попал к ирокезам. И теперь, когда ее помолвка с Манфредом сорвалась…
Он прикрыл глаза и откинул голову назад, опустив ее на ствол лиственницы.
– Я думал об этом, – признал он.
– Но?..
– Ай, но. – Он открыл глаза и бросил на нее косой взгляд. – Я бы знал, где я, если бы просыпался рядом с ней. Но при этом я был бы в кровати со своей маленькой сестрой. Думаю, что мое отчаяние не достигло такого градуса. Пока что, – добавил он после короткого раздумья.
В самом разгаре производства кровяной колбасы во двор с двумя бочонками виски заявился Ронни Синклер. Еще несколько он нес на спине, осторожно привязав их наподобие каскада; в целом он напоминал какую-то экзотическую гусеницу, опасно накренившуюся вперед в процессе окукливания. Стоял прохладный день, но с Ронни бежали ручьи пота от долгого подъема в гору, и по этому поводу он не стеснялся в выражениях.
– Почему, ради всего святого, Сам построил свой чертов дом здесь, в этих Богом забытых горах? – вопросил он без всяких церемоний. – Почему не в том месте, где до двора может доехать повозка?
Он аккуратно опустил бочонки, потом просунул голову через лямки своей упряжи, чтобы сбросить свой панцирь. Он с облегчением вздохнул и стал растирать плечи в тех местах, где в них впивались лямки.
Я проигнорировала риторические вопросы и продолжила мешать, пригласив его в дом кивком головы.
– Там есть свежезаваренный кофе, – сказала я. – И еще булочки с медом.
Мой собственный желудок сжался от упоминания еды. Приправленная специями, сваренная и пожаренная кровяная колбаса была деликатесом, но на более ранних стадиях приготовления, включающих манипуляции руками в емкости, наполненной наполовину свернувшейся свиной кровью, она, мягко выражаясь, не вызывала аппетита.
Как бы то ни было, Синклера взбодрило упоминание еды. Он вытер пот со лба рукавом и кивнул мне, направляясь к дому. Но потом вдруг развернулся на полпути.
