– Не шуми, – сказала она укоризненно, – ты разбудишь Джемми.
– ГДЕ ТВОИ НОЖНИЦЫ? Я ОТРЕЖУ ИХ.
– Я не скажу тебе, мне они нравятся длинными. – Она убрала мягкие темные волосы с его лица и поцеловала кончик носа, что как будто немного расстроило его. Однако он улыбнулся и коротко поцеловал ее, прежде чем сесть и откинуть волосы с лица одной рукой.
– Ему не может быть удобно, – сказал он, глядя на колыбель. – Может, я переложу его в кровать?
Брианна со своей позиции на полу взглянула вверх на колыбель. Джемми было четыре года, и он уже давно был достаточно взрослым, чтобы спать на кровати. Но ребенок то и дело настаивал на том, чтобы спать в своей старой колыбели, как когда он был помладше. Он упрямо втискивал себя внутрь, несмотря на тот факт, что уже едва ли туда помещался. В настоящий момент было видно только две висящие в воздухе пухлые ножки, которые не поместились внутрь.
«Он становится таким большим», – подумала она. Он еще почти не мог читать, но знал уже все буквы своего имени и умел его писать, а еще мог сосчитать до сотни. Кроме того, он знал, как заряжать ружье: дед научил его.
– Мы расскажем ему? – спросила она вдруг. – И если расскажем, то когда?
Роджер, должно быть, думал о чем-то похожем, потому что сразу понял, что именно она имеет в виду.
– Господи, как рассказывать ребенку такие вещи? – сказал он. Он встал и, собрав в охапку простыни, потряс их в тщетной надежде найти кожаный ремешок, которым он собирал волосы.
– Неужели ты не сказал бы ребенку, что его усыновили? – возразила она, садясь и запуская руки в свои густые волосы. – Или если бы случился какой-нибудь семейный скандал, например, что его папа на самом деле не умер, а сидит в тюрьме? Если рассказать ребенку, пока он маленький, думаю, что это не ранит его сильно и ему наверняка будет комфортнее с этим, когда он вырастет. Если он узнает об этом поздно, это может стать шоком.
Он насмешливо посмотрел на нее искоса.
– Ты-то знаешь по опыту.
– И ты тоже. – Она говорила сухо, но почувствовала эхо этого опыта даже сейчас. Неверие, гнев, отрицание, а потом – внезапное обрушение ее мира, когда она начала, помимо своей воли, верить. Чувство опустошения и покинутости. Черная волна гнева от ощущения предательства – как много из того, что она воспринимала за прописные истины, оказалось ложью.
– По крайней мере, в твоем случае не было выбора, – сказала она, устраиваясь поудобнее у края кровати. – Никто не знал о тебе, никто не знал о тебе секретов, о которых молчал.
– О, и ты думаешь, что они должны были рассказать тебе о путешествиях во времени раньше? Твои родители? – Он поднял черную бровь, подсмеиваясь над ее наивностью. – Я прямо вижу записки, которые приходили бы тебе домой из школы: «У Брианны очень богатое воображение, но она должна понимать, когда фантазии неуместны».
– Ха. – Она отпихнула в сторону остатки одежды и постельного белья. – Я ходила в католическую школу. Монашки бы назвали это ложью и положили бы этому конец, точка. Где моя сорочка? – Она вылезла из нее полностью во время схватки, и несмотря на то, что ей было все еще жарко от последствий борьбы, Брианна чувствовала себя неуместно обнаженной, как бы выставленной напоказ, даже в тусклом свете комнаты.
– Вот она. – Он выдернул сверток льна из общей массы и встряхнул его. – Так что ты думаешь? – Он посмотрел на нее снизу вверх, приподняв одну бровь.
– Думаю ли я, что они должны были мне сказать? Да. И нет, – призналась она неохотно. Она взяла сорочку и натянула ее через голову. – Я имею в виду… я понимаю, почему они не сказали мне. Для начала, в это не верил папа. Что он думал… что ж, что бы это ни было, он попросил маму позволить мне считать его моим настоящим отцом. Она дала ему слово, и я не думаю, что она должна была его нарушать, нет.
Насколько ей было известно, мама только однажды нарушила свое слово – невольно, но с ошеломляющим эффектом.
Она разгладила на теле поношенную сорочку и поймала концы завязок, которые затягивали горловину. Теперь она была одета, но чувствовала себя такой же уязвимой, как если бы оставалась голой. Роджер сидел на матрасе, методично перетряхивая одеяла, но его глаза были сфокусированы на ней, зеленые и вопрошающие.
– И все же это была ложь, – выпалила она. – Я имела право знать!
Он медленно кивнул.
– Мммхм. – Он поднял перекрученную простынь и начал ее разворачивать. – Ай, что ж, я могу понять, что ребенку можно рассказать, что его усыновили, или что его папа в тюрьме. Здесь, правда, могут быть детали. Ну, например, папа убил маму, когда обнаружил ее на кухне совокупляющейся с почтальоном и шестью хорошими друзьями. Может быть, это и не будет иметь значения для него, если ты расскажешь ему, пока он маленький. Но это будет иметь значение немного позже, когда он решит привлечь к себе внимание, рассказывая об этом друзьям.
Брианна прикусила губу, чувствуя, что неожиданно разозлилась и обиделась. Она не думала, что ее чувства все еще так близко к поверхности, и ей не нравилось, что она обнаружила их там и что Роджер об этом узнал.
